Не только я ребенком не хотела примириться с тем, что история Иова заканчивается возвращением ему других детей. С этого начинается современная философия: единственное, что могло бы примирить нас с Богом, – если бы он сделал потери Иова (и наши) не случившимися: «Эта борьба и есть то, что Киргегард называет экзистенциальной философией – философией, ищущей истины не у Разума с его ограниченными возможностями, а у не знающего границ Абсурда» (согласно формулировке Льва Шестова в статье «Гегель или Иов»).
«Современная философия»: беспокойство и волна потрясений, начиная с эпохи Просвещения и вплоть до постмодерна. Собственно, философия хотела вернуться к религии и проверяла возможности к этому, все они оказались не слишком надежными. Продолжает ли кто-то беспокоиться и сегодня? Или мышление стало благоразумно-разочарованным, и только, – и занимается лишь прикладными частностями?
Иов получает не тех детей, которые умерли, но тем не менее выходит из спора победителем, как хочет внушить нам эта история. Может, она этого и не хочет, а хотели лишь ее интерпретаторы, которые пытались сделать более приемлемым голос рассказчика, – пока современная эпоха не заметила, что что-то здесь не сходится. «Современная философия» – это и есть та «забастовка в ноосфере», о которой говорит Тейяр де Шарден: рефлектирующий взгляд, возникший в ходе эволюции, – сознание, которое «в какой-то темной Вселенной пробуждается к мышлению», – осуждает эту эволюцию, помогшую ему стать мышлением, «а это, опять-таки, означает бунт, на сей раз уже не только как искушение, но и как своего рода долг».
Книга Иова – абсурдная рождественская пьеса, прославляющая рождение бунта. Ее Три Святых Царя – не Каспар, Мельхиор и Валтасар, а друзья Иова Элифаз, Билдад и Цофар, которые не вполне понимают, чтó именно тут родилось.
Заключительный разговор между Иовом и Богом мог бы найти себе место в любой современной абсурдистской пьесе: Иов требует, чтобы Бог объяснил ему, чтó он, Иов, сделал неправильно.
Бог отвечает ему из бури – как величествен сотворенный Им мир, в особенности бегемот и левиафан.
Этими странными аргументами (бегемотом и левиафаном) Он убеждает Иова. Иов
21 февраля
Иов – это Орфей, которому вместо Эвридики подсунули другую женщину. Подлинный Орфей не хотел никакой другой и предпочел, чтобы другие женщины убили его, потому что он их не хотел.
Незадолго до смерти Олега я начала читать комментированный научный перевод (на русский язык) Книги Иова. Добралась примерно до середины. С тех пор ни единого раза не раскрывала книгу. Но сегодня раскрыла снова.
Все то же лицемерие Бога.
Орфей был уже на свету, снаружи. Он оборачивается – испытывая
22 февраля
Состояние траура, как и наркотическое опьянение, остается, несмотря на какое бы то ни было вмешательство жизни. Они – жизнь и траур – делят друг с другом общее пространство. Траур от этого не умаляется. Как и любое общее жилое пространство, это пространство тоже полнится конфликтами, напряжением, взаимным недопониманием.
«Неужели вечен гнет земного?»
24 марта
Траур и депрессия. Мне кажется, я понимаю, когда я подвержена трауру, и когда – депрессии. Траур – это связь с умершими. Для «трудов и дней» человек должен позволить себе отвлечься, а это ощущается как новая разлука. Депрессия – хотя и кажется, что в этом состоянии, как и в состоянии траура, все безразлично, – разворачивается на фоне представления, что существуют какая-то норма и страдания – из-за отклонения от нее. Траур с таким представлением не связан, потому что его «нормы» – присутствия того, кто отсутствует, – больше не может быть.
Фрейд в работе «Траур и меланхолия» усматривает между этими двумя состояниями больше сходства, чем нахожу его я на основе самонаблюдений. Для него разница заключается в том, что траур – состояние, которое преодолевается само собой, тогда как меланхолия – нет. Процесс преодоления, «работа траура», должен преодолеть и потерю объекта траура. Многие пребывающие в трауре испытывают неприязнь к понятию «работа траура», как и к предначертанной Фрейдом перспективе: «Фактически же по завершении работы печали [