Разговор о трауре полностью

Левинас: «…желание Не-Постижимого, желание Бесконечного. Вопреки всякой здоровой логике <…>, Бесконечное, которое ставит меня под сомнение». Речь идет о постоянно ощущаемой и постоянно вытесняемой потребности принять на себя ответственность за Другого, ибо жить – это означает быть виновным по отношению к Другому. По Левинасу, Другой безразличен всем моим желаниям: «В этом этическом изменении направленности, в этой этической отсылке Желаемого к Нежелаемому – в этой странной миссии, заключающейся в приближении другого, – Бог оказывается вырванным из объективности, из присутствия и из бытия. Ни объект, ни собеседник. Его абсолютная отдаленность, Его трансцендентность превращается в мою ответственность – не-эротичную в высшей степени – за другого».

Что было бы, если бы боги показали оглянувшемуся Орфею не образ Эвридики, а разлагающееся, кишащее червями тело, каким это увидел Идзанаги? И сказали бы, что он может взять ее с собой?

Должна ли та некрасивая агрессивная женщина вызывать желание? Желание (если мы будем понимать его здесь как этическую категорию) принимает форму беспокойства, остающегося после таких встреч. В тот момент, когда она приближается ко мне или к мужчине с coffee to go, она становится представительницей мира Другого. В одном интервью Левинас говорит, что у него есть особое понятие политического, которое состоит в том, «что перед лицом другого мы никогда не одни. Всегда имеется третий и четвертый человек…».

Это, пожалуй, можно было бы назвать «любовью без Эроса», без взаимности и без эгоизма. Для меня это – лучшее определение политического.

И траур тоже – любовь без взаимности, но и без отторжения, без надежды, без эгоизма, без диалога. Он представляет собой желание без ясной цели. Любовь без Эроса.

19 июля

Ролан Барт:

«Тотальное присутствие

абсолютное

невесомое

плотность, не тяжесть»

Ясно ощутимое присутствие умерших.

Эта иллюзия не более безосновательна, чем такая же иллюзия относительно персоны, которая действительно находится физически в том же пространстве, однако внутренне отсутствует. Никто не может быть уверен, что знает о Другом, насколько тот в данный момент духовно присутствует.

Что в случае умершего определенно не может идти речь ни о каком физическом присутствии – это, по крайней мере, известно наверняка.

Иногда мне очень не хватает физического присутствия Олега. Хочется укрыть его, чтобы он не мерз, хочется выпить с ним по бокалу вина и спросить, нравится ли ему это вино, хочется, чтобы он меня обнял, чтобы спросил, нравится ли мне это вино. Чувство, сбивающее с толку, потому что я люблю человека, которого больше нет. Это значит, что мое тоскование может быть направлено только на что-то другое, не на его физическое присутствие. Я как-то вдруг поняла это или, скорее, почувствовала. С тех пор мое тоскование стало другим. Это усиливает «тотальное присутствие», потому что было снято какое-то мешающее внутреннее напряжение.

20 июля

«…тотальное присутствие…»

Что является обманом чувств: обычный мир или те прозрения, которые мы обретаем в экзистенциальные моменты жизни? Может, это не столь уж невероятно, что исключительные ситуации позволяют нам что-то подсмотреть? Человеческое восприятие так или иначе зависит от обмана чувств. Легко и быстро мы принимаем отражение в зеркале за действительную человеческую фигуру, или нам кажется, будто наш поезд тронулся, когда мы видим, как трогается поезд, стоявший напротив. Мозг постоянно уточняет все это. Любое знание – лишь преобразованная форма религиозной веры, и во времена Птолемея Солнце вращалось вокруг Земли. Говорят, греки высмеивали тех ученых, которые утверждали, что дело обстоит наоборот.

2 августа

В моих снах я знаю, что Олег мертв. И он это знает. В моих снах мы с ним имеем одинаковую телесность, такую, какая бывает во сне: не тело, но и не отсутствие тела.

Когда-нибудь и я не буду иметь тела.

Через вайфай – в Ничто.

«Я» не буду «иметь» тела: такая формулировка содержит противоречие, потому что – кто это «я», если я больше не имею тела? Мне это было бы все равно, если бы не вопрос, кто теперь ты, если твое тело стало пеплом в земле еврейского кладбища в Петербурге.

2 августа 2022

О том же противоречии пишет Лидия Дэвис в одном рассказе («Вопросы грамматики») из книги, которую я читала и даже рецензировала, но до его смерти, и я тогда этого места не заметила. Лидия Дэвис спрашивает себя, можно ли будет сказать: «Здесь похоронен прах моего отца», когда ее отец умрет, – прах ведь не будет принадлежать ее отцу, «отец не сможет больше ничем владеть», он будет существовать уже «не активно». И далее: «…корректны ли местоимения „он“, „его“ в применении к нему. Будет ли он, когда умрет, по-прежнему „он“, и если да, то до каких пор он будет „он“?» Все это вопросы, вскрывающие нечто важное, указывающие на связь языка с чем-то таким, что знает больше, чем знаем мы.

Дениз Райли, о том же: «Может быть, по крайней мере, сам язык сохраняет еще веру в жизнь духа».

3 августа