Час за часом – после того как врачи ушли, после того как пришла молодая женщина-полицейский, потому что таковы правила, если человек умирает дома и к моменту прибытия скорой помощи уже клинически мертв. Олег лежал в спальне, а я сидела в прихожей на табурете, и женщина-полицейский сказала, что я не вправе находиться рядом с ним, пока не придет судебный врач. Как же бесчеловечно – сказать человеку, который только что столкнулся с такой потерей и оказался перед этой пропастью, что нет, вы не вправе находиться рядом с ним; и так проходили часы. Мы с Даней сидели в другой комнате. Я, время от времени, – снова на табурете в прихожей. Криминальный врач вел себя куда человечнее, чем женщина-полицейский. Как и сотрудники похоронного агентства. Я поцеловала его в последний раз. В голове мелькнула короткая, но очень ясная мысль, что отныне все будет связано уже не с этим телом, а с каким-то новым и незнакомым. Полная пассивность этого незнакомца, его беззащитность.
О чем я, собственно, хотела написать: хотя я каждый день вижу перед собой или внутри себя обстоятельства смерти Олега: что меня там не было, что мне не позволили сразу войти к нему в комнату, тупое ожидание – разве это что-то меняет. Обычное представление о гармоничной смерти: все успели друг с другом попрощаться. Но разве в таком случае смерть становится меньшим скандалом («Каждая смерть – скандал», Левинас)? По моему восприятию, Олег, как бы долго он ни болел, был вырван из пребывания «посреди жизни». Мы с ним были посреди нашей жизни, мы были до последнего дня тесно связаны, и эта связь вдруг резко оборвалась. Бывает ли меньше больно, если такая связь распутывается щадяще и медленно? Возможно ли такое вообще? Возможно ли прощание с еще живым? Эта смерть – последнее событие нашего совместного бытия, и в каком-то смысле я навсегда остаюсь при этом моменте, потому что он – связующее звено между нами.
2 октября
Смерть Другого (моего Другого; не по Левинасу, а по законам персонального траура) оставляет после себя пустыню. Траур – своего рода отшельничество, хоть и посреди кипения жизни. Отцам-пустынникам в их настоящей глуши жить проще. Как настоящий отшельник человек может быть гораздо дружелюбнее к людям: его принципиальной симпатии-ко-всем люди не препятствуют. Левинас: «Начиная с истоков, философия охвачена ужасом, непреодолимой аллергией по отношению к Другому».
3 октября
Барнс: «Встречаются две основные разновидности одиночества: когда не можешь найти любимого человека и когда его теряешь. Первая разновидность хуже».
Я бы не стала называть второй случай одиночеством. Траур – не одиночество. Одиночество – не траур. Барнс тоже напал на след этого различия: «„Одиночество лечится уединением“, – советует Марианна Мур».
4 октября
Психологи говорят о расширенном «я»: это когда само собой разумеется, что партнер учитывается во всех планах. Точно так же может всегда приниматься в расчет и траур.
6 октября
Ролан Барт в «Дневнике траура»: после смерти матери он больше не видит смысла в посмертном существовнии в своих книгах, не испытывает «вожделения к „памятнику“» для себя одного.
С другой стороны, понятие «памятник», как он считает, не поддается однозначному определению. Память о его матери, «поскольку она ничего не писала», полностью зависит от него, говорит Барт; и под «памятником» он имеет в виду не что-то долговечное, а скорее волевой акт, направленный на Не-отпускание-умерших.
Я могу писать только о своем трауре. Олег сам
Джоан Дидион написала «Год магического мышления» после смерти своего мужа, Джона Грегори Данна, который был писателем, а значит,
Есть траурные книги, которые повествуют именно о трауре («A Grief Observed» К. С. Льюиса, «Потеря глубины» Джулиана Барнса), и есть другие, которые представляют собой попытки создать особое пространство для умерших. Так, «Тонио» А. Ф. Т. ван дер Хейдена – это не только «реквием» (как он называет книгу), но и особое пространство для его умершего в двадцать один год, в результате несчастного случая, сына. Так же обстоит дело и с «Книгой Анны» Михаила Рыклина.