Разговор о трауре полностью

Симона де Бовуар рассказывает в «Церемонии прощания» о последних десяти годах жизни Сартра; она использует свои дневники и может описать, чтó в какой вечер пили, кто приходил в гости, какие события мировой истории их тогда волновали, но главный мотив: как тело Сартра мало-помалу предавало его, как все начинало отказывать: зрение, память, почки, ноги, физическая устойчивость. Что речь идет о Сартре, в конечном счете неважно: он отходит в путь всей земли. Каждый, кто сопровождал любимого человека в его болезни, найдет в этой книге много знакомого. Симона де Бовуар заканчивает ее словами: «Его смерть разлучает нас. Моя не соединит нас снова. Что ж. Хорошо уже то, что наши жизни так долго могли быть гармонично соединены». Такого я никогда не сказала бы. Никто не соединен с другим гармонично. «Гармоничной» жизнь не бывает никогда. И «долгими» наши с Олегом совместные тридцать семь лет тоже не были. Не были бы и в том случае, если бы нам были даны еще и эти четырнадцать лет, недостающие до срока в пятьдесят один год, прожитого совместно Симоной де Бовуар и Сартром.

6 октября 2022

Что Орфей сделал неправильно?

Говорить о трауре – значит перешагнуть порог стыда. Люди ищут обходные пути. В «Camera lucida» Ролана Барта траур прячется за эссе о фотографии. Джулиан Барнс на протяжении трети своей траурной книги рассказывает о полетах на воздушном шаре, родившихся из того же, свойственного прогрессу, ощущения прорыва, что и фотография.

Когда речь идет о трауре, Ролан Барт не доверяет фотографии, она кажется ему коварной, как сны: когда ему снится умершая мать («собственно, только она мне и снится»), остается то же мучительное «это почти что она», что и при рассматривании ее фотографий: «В этом „почти что“ – строгий режим любви, а также обманчивая природа сна. Вот почему я ненавижу сны».

Джулиан Барнс, напротив, говорит: «…они [сны]всегда служат источником утешения». Для меня – тоже.

Трудно сказать почему. Нам что-то дается и тут же отнимается. Это должно было бы разочаровывать, мучительно. И все же.

Барнс: «Бывают ночи, когда я, погасив свет, напоминаю ей, что она в последнее время не появляется в моих снах; зачастую она откликается и приходит ко мне (точнее, „она“ „откликается“ и приходит; я отдаю себе отчет, что все это – порождение моих мыслей и ничто другое)».

В том, что человек видит во сне, он принимает участие, и вместе с тем – не принимает. Порой, при пробуждении, он зависает между двумя этими квазидействиями и в двойном смысле отклоняется от себя: как не вполне «я» сновидения и не вполне «я» еще не совсем проснувшегося человека. А порой – когда мы читаем, рассматриваем картину, слушаем музыку – мы тоже попадаем в это промежуточное пространство: к которому и причастны, и не причастны.

Отсюда – интерес многих художников к сновидениям. Хотя мы все знаем, что едва ли существует хоть что-то, наводящее бóльшую скуку, чем сны других. Любой сон соотносится с произведением искусства, как дикое фруктовое дерево – со своим культивированным родичем. Как брат сна, смерть (в немецком слово Tod, «смерть», мужского рода) тоже состоит в родстве с искусством.

Если смотреть на вещи под этим углом зрения, то все искусства – «агенты смерти», как Ролан Барт называет фотографов: именно потому, говорит он, что они хотят сохранить жизнь.

Пещерные люди точно так же изумлялись пойманным на стене пещеры оленям, как их потомки в XIX веке – поезду, перенесенному братьями Люмьер, вместе с перроном и пассажирами, в парижское кафе. Они все давным-давно умерли – и усатый господин, и дама в шляпе, и тот тип с галстуком-бабочкой и в кепке, приводящий на память сутенера из какой-нибудь новеллы Ги де Мопассана; их sacs de voyage давным-давно сгнили. Что могло бы так сильно впечатлить сегодняшнего человека, как этот поезд – своих первых зрителей? Одним щелчком мыши я могу пробудить их всех, находящихся на этом перроне, к мнимой жизни на экране моего ноутбука. Миллиарды фотографий делаются каждый день – и выставляются на обозрение в социальных сетях.

И Ролан Барт, и Джулиан Барнс говорят о легендарном фотографе Надаре, чьи Сара Бернар, Бодлер, Флобер, Жорж Санд, стоит лишь раз их увидеть, навсегда останутся подлинными Сарой Бернар, Бодлером, Флобером, Жорж Санд.

Я не могла не вспомнить в связи с этим одну фотографию Олега: он сидит в кресле и читает книгу, на обложке которой значится: «Adorno – Benjamin. Briefwechsel». Такое лицо читающего Олега я знала тридцать семь лет: полностью сосредоточенное на книге, спокойное, несколько отсутствующее, но в то же время и очень рядом-присутствующее. Это он не только в тот день, когда делался снимок, даже не только в свои поздние годы, – это он, каким я его знала всегда. Таков факт, не утешительный и не разочаровывающий. Просто факт, который ничего не меняет в том, что Олега больше нет. Хоть это и не утешение, я хочу, чтобы эта фотография существовала. Утрата этой фотографии оставила бы во мне рану.