Разговор о трауре полностью

Если бы Олег пришел, я сказала бы ему: отдохни; и потом: не мог бы ты привести в порядок книги, особенно на полке с нашими авторскими экземплярами? Я тут все перемешала, мы с Шубинским писали комментарий к твоим стихам, мне приходилось постоянно что-то искать. Ты увидишь. Несколько вопросов еще остаются открытыми, я покажу их тебе позднее. А потом мы с тобой поедем в Пфальц, и ты, может быть, напишешь книгу «Ленинградское детство в 1960-е», которую ты хотел написать и о которой я так мечтала, чтобы ты ее написал, но ты вместо этого умер.

Я сказала бы еще: пожалуйста, не умирай снова. Жить без тебя было плохо.

4 августа

Эмманюэль Левинас о смерти: «Отбытие, которое я не могу соотнести ни с каким местом прибытия».

Иногда я испытываю чувство ревности по отношению к тому, где сейчас может быть Олег.

Живые, как правило, представляют себе умерших без какого-либо дальнейшего развития. Как если бы те навсегда остались такими, какими ушли отсюда. Как если бы им нечем было заняться, кроме как дожидаться нас. А что, если они там нас забывают? Влюбляются? Находят себе других, приемных детей? Или – приемных родителей?

«В мире мертвых осиротевшими считаются те дети, чьи родители еще живут», – пишет Роберт Штриплинг. В кругу его друзей случилось самоубийство, которое, как мне кажется, предопределило некоторые черты творчества этих, тогда еще очень юных, авторов.

В этом месте, в которое никто не верит, на которое некоторые надеются, которого некоторые боятся, в месте, где возможен «какой-то еще не понятый способ возвращения к людям, которых мы любили и потеряли», —

Это что, злая ирония Овидия? В том смысле, что они хотя и встречаются, но что они с этого имеют? Или же это счастливый финал, воспринимаемый всерьез и представляющий собой дар одного поэта другому?

Напишет ли для меня, когда я умру, кто-нибудь из живых коллег стихотворение, в котором Олег и я наконец встретимся?

Напишет ли он, как Олег и я трижды попытаемся обняться и трижды будем лишь хвататься за воздух, обнимать руками собственное тело, как это было с Одиссеем и его матерью, с Энеем и его отцом, с Данте и его другом юности Каселлой?

1 сентября

У. Х. Оден написал в одном из самых знаменитых своих стихотворений, о начале Второй мировой войны, «1 сентября 1939»: «We must love one another or die» («…мы должны любить друг друга, иль умереть»). Позже он переделал эту строку: «We must love one another and die» («…мы должны любить друг друга и умереть»). Ибо умереть нам предстоит в любом случае, и уж если умирать, то лучше умереть любя, чем ненавидя.

4 сентября

Понимание того, что никакого смысла в ней нет, делает нашу жизнь более сносной.

5 сентября

Сон: мы (сперва только я, не знающая, что Олег тоже здесь) – в очень большой и разветвленной квартире. Хозяйка занята приготовлениями к чему-то, в чем примет участие много людей, здесь собравшихся. Я хочу передать принесенный мною букет хозяйке, которая где-то в отдаленной комнате обсуждает что-то с некоторыми гостями, но сперва хочу в ванной комнате сбрызнуть эти цветы холодной водой. Из крана течет только горячая вода, и тут я замечаю, что Олег стоит под душем, вода там холодная. Я спрашиваю его, как ему удалось включить холодную воду и можно ли мне минутку подержать мои цветы под струей, а потом говорю, что сейчас вернусь, только передам цветы хозяйке. Мы оба знаем, что это очень важно, потому что именно хозяйка делает возможной нашу встречу. Я иду к хозяйке и представляю себе, как вернусь к Олегу и обниму его и что мы с этого момента опять будем вместе. Я проснулась с ощущением разлуки.

Как ни удивительно, мне удалось снова заснуть и оказаться в том же сне; Олег и я снова были в том же помещении, где нас теперь кто-то сфотографировал и потом показал нам фотографию: мы стоим рядом, на фоне книжных полок нашей петербургской квартиры, а также рисунков и фотографий с нами, сделанных в разное время; я сказала: это фрактально, – и спросила себя, подходит ли здесь слово «фрактально»; и опять проснулась, с тем же ощущением разлуки, которое сопровождало меня весь день, и на следующий день тоже.

1 октября

Даже если речь идет о столь восхваляемой смерти во сне.

Или о мирной кончине в кругу семьи, после взаимных благословений.

Разум никакую смерть не может воспринимать как «нормальную». Все, что – из обстоятельств смерти – мучает близких умершего, мучает их по праву. Но не существует даже теоретической возможности, чтобы смерть воспринималась как нечто, происшедшее надлежащим образом. Даже если были произнесены разумные или возвышенные последние слова.