Когда Олег в марте 2015-го получил письмо с предложением дать интервью, для которого потом и сделали эту фотографию, я попросила его согласиться, потому что знала другие работы Штефана Йоккеля, который оформлял всю серию как фотограф.
«Я говорю только о себе. Я не могу говорить о ней, сказать, какая она была, не могу предъявить никакого ее убедительного портрета (как Жид сделал для Мадлен)», – пишет Ролан Барт, и я, читая это, радуюсь, что он не оставил никакого портрета своей матери: что, если вместо мягкого, снисходительного и скромного существа, которое угадывается за его скудными намеками, мы увидели бы не справляющегося с нагрузками и раздраженного человека, каким предстает жена Жида, Мадлен Рондо, в его книге «Et nunc manet in te». «Et nunc manet in te» («И ныне остается в тебе») – подходящий девиз для любого, кто пребывает в трауре. Все, что при жизни умершего не было прояснено, остается в человеке, переживающем траур, вплоть до его смерти.
Жид не спрашивает себя, чтó Орфей сделал неправильно. Он обвиняет Эвридику: «Женщина <…> всегда медлит, тревожится, боится все бросить и увидеть, как порвалась нить, связывающая ее с прошлым. Она <…> заставляет обернуться Орфея. Она боится».
Орфей Жида предпринимает отчаянную попытку свалить вину на Эвридику.
Жид «рисует <…>…портрет» своей жены, который оказывается каталогом ее недостатков. Она, мол, «испортила свои красивые руки», «махнула на себя рукой», «больше почти не читала»; она, дескать, утратила свою привлекательность, потому что до свадьбы только делала вид, будто она внутренне и внешне привлекательна, – ради того, чтобы нравиться ему… Все это звучит как банальные упреки, характерные для многих браков, и мы вправе сомневаться (вопреки его собственному анализу ситуации), что причиной всему были его «гомосексуальные наклонности», как он это сформулировал (хотя бы, пусть и не в первую очередь, потому, что он, способный ко всевозможным человеческим связям, имел от другой женщины дочь и был любящим отцом).
Его «et nunc manet in te», несмотря ни на что, – свидетельство любви и траура.
В истории русской литературы имеется похожая констелляция: поэт (Александр Блок) женится на женщине (Любови Менделеевой), которую он боготворит, почти буквально, в духе мистических представлений о Вечной женственности или Софии. Он избегает сексуального контакта с нею, исходя из того, что она будто бы сама понимает такую возвышенность их духовной связи. В отличие от случая Жида, здесь причина заключалась даже не в гомоэротических наклонностях мужа: его (очень сильно выраженная) чувственность искала удовлетворения в других женщинах. В отличие от Мадлен Жид, замкнувшейся в благочестии и домовитости, Любовь Менделеева-Блок вела независимую жизнь актрисы, имела любовные связи и даже родила от другого мужчины ребенка, которого Блок был готов полюбить, но эта девочка умерла вскоре после рождения. Отношения Жида с Мадлен закончились тем, что она уничтожила его письма (которые он рассматривал как свой Opus magnum) и в конце концов покинула его. Совместная жизнь Блока/Менделеевой имела свои провалы и вершины, но продолжалась вплоть до смерти Блока. По всей видимости, свобода, с которой распоряжалась собой Любовь Менделеева, была более правильным ответом на эту непостижимую ситуацию: быть боготворимой, но без каких-либо очевидных проявлений чувственности. Впрочем, Блока такая свобода его жены отнюдь не радовала, и внутрисемейные конфликты обеих супружеских пар выглядят довольно банальными.
Очень вероятно, что история обоих браков и при «более нормальных» условиях телесного существования развивалась бы точно так же: Мадлен бы «махнула на себя рукой» и слишком усердно погрузилась в заботы о домашнем хозяйстве; Любовь Менделеева давала бы волю своей чувственности, проявляя ее по-разному (жизнь – «банальный сюжет»). Тем не менее оба мужчины оставались бы при своей – несмотря ни на что, интенсивно переживаемой – любви. Эти две истории до странности похожи. Не напали ли Александр Блок и Андре Жид на след чего-то, открывающего возможность взаимоотношений иного рода? Не исключено, что люди постгуманистической эпохи найдут к ним путь (если будут развиваться так, как это предусмотрели для них Тейяр де Шарден и Николай Федоров, то есть, можно сказать, в духе философии, придающей смерти Другого большее значение, чем собственной смерти) и любящие, описанные Лукрецием, наконец поймут, чего они друг от друга хотят. Что бы это могло быть? Жид пытается дать этому определение: «Из чего же состоит наша любовь, думал я тогда, если она не умирает, несмотря на то, что все составляющие ее элементы превращаются в прах? <…> Наверное, что-то нематериальное, гармоничное, светлое, что приходится назвать душой, а впрочем, к чему название? Она верила в бессмертие, и для меня было бы благом поверить в него…»