Любовь Менделеева оставила мемуары, в которых перед нами предстает вовсе не «светлая душа», не «Вечная женственность», не «София», а самая обыкновенная женщина с ее суетностью (как он за ней ухаживал, какую модную одежду она в то время носила); с нанесенной ей – в физиологическом плане – обидой, о которой она говорит очень откровенно; с ее отстаиванием своей самостоятельности во всем. Какой контраст с траурной книгой Жида, где, вопреки всему, идет речь о тайне его любви, где его, при всем присущем ему эгоцентризме, преследует чувство собственной вины, где даже каталог недостатков Мадлен в конечном счете выражает его любовь. Если бы Блок пережил свою жену, его бы, так же как Жида, мучило чувство вины и преследовали мысли о загадке его любви. А если бы Мадлен пережила Жида? Предполагаю, что верящая в бессмертную душу Мадлен была бы так же по-мирскому обижена, как и жена Блока.
Какие будущие крылья чуяли на своих плечах эти ящеры (Жид и Блок)? Какие-то чувствовали наверняка, хотя все еще оставались ящерами (то бишь людьми), со всеми свойственными ящерам недостатками. Лишь боль от прорезывающихся крыльев им довелось ощущать.
6 октября
Барт говорил «только о себе» и не мог «предъявить никакого ее [своей матери] убедительного портрета (как Жид сделал для Мадлен)». Но ведь и Жид говорил только о себе. И так же обстоит дело во всех известных мне траурных книгах.
Петер Хандке в повести «Безжеланное не-счастье» действительно «предъявляет» портрет своей матери, хоть и признает, что это, собственно, невозможно. Несмотря на присутствие в книге выраженного «я», речь в ней идет не о трауре, переживаемом рассказчиком, и с этой точки зрения она не относится к числу траурных книг. Это протест против той бессмысленности человеческой жизни, которая иногда, со всей мучительной резкостью, становится очевидной на примере жизни умершего близкого.
8 октября
Ван дер Хейден рассказывает в «Тонио», как он со своей женой обсуждал возможность завести еще одного ребенка (это был бы поздний ребенок, современная медицина сдвигает границы допустимого). Они решили не делать этого.
Некоторые родители воспринимают такую возможность как предательство по отношению к умершему ребенку; для других, наоборот, это знак любви к нему и подтверждение его значимости. Конечно, во втором случае нельзя сбрасывать со счетов риск потерять еще одного ребенка. Сталкивались ли люди с этой дилеммой раньше, когда семьи были большими и смерть считалась само собой разумеющейся частью повседневности? Иов получил других детей – не тех, которые были у него отняты, – но это изображается (или интерпретируется) как безупречная компенсация.
9 октября
Когда умерла Н., которой было почти шестьдесят, ее муж (в возрасте около шестидесяти пяти) возмутился некрологом, где кто-то вспоминает о своей первой встрече с Н. и называет ее «хорошенькой женщиной». «Да что ж это такое? – воскликнул В. – Она была не „хорошенькой“, она была красавицей!» И правда, Н. была красавицей. Некий злоязычный литературный критик съязвил в одном эссе, что он не понимает, как Н. могла оставить своего первого мужа, гениального актера, ради посредственного писателя (что по отношению к В. несправедливо).
Н. во время своей долгой болезни мучилась мыслью, что без нее В. не сможет справляться с повседневными делами. Однажды, когда я чувствовала себя очень неважно, Н. сказала: «Не бойся, Олег найдет себе кого-нибудь. Мужчина всегда кого-нибудь находит». Так она утешала и себя.
Действительно, через три года после ее смерти В. снова женился. Вскоре он серьезно заболел и – как рассказала после его смерти его вторая жена – думал, что эта болезнь вызвана местью Н. из потустороннего мира. Первым делом он помолился на могиле Н., чтобы она оставила его в покое; потом будто бы разозлился на Н. и обозвал ее ведьмой. (Словно он хотел убежать от умершей, как Идзанаги бежал от Идзанами.) Я бы предпочла, чтобы все это оказалось фантазиями его второй жены.
Новалис имел сложные представления о взаимоотношениях между посюсторонним и потусторонним мирами и между чувственностью здесь и другой, на которую он надеялся, чувственностью там («К Сонечке у меня религия, а не любовь»).
В., когда умерла Н., был на сорок лет старше Новалиса, потерявшего свою невесту. Но если рассматривать их ситуации изнутри, это мало что меняет.
А что же умершие? У них нет никакой возможности выразить свою верность.
1. Смерть; 2. Рождение; 3. Эротический опыт – три пролома в другое измерение; в последнем случае это чаще всего остается незамеченным (бессимптомное прикосновение космоса). В первом – замечается чаще всего (индейцы лакота, Ксения Петербургская).