Разговор о трауре полностью

В этом году Биеннале поэтов акцентирует внимание на Латинской Америке; я встречаю там русских друзей и поэтов из Бразилии, Колумбии, Боливии, общее чтение длится больше трех часов, и около полуночи в ближайших окрестностях кухня все еще открыта только в каком-то японском заведении; пригласившие нас смущенно шутят: мол, русские так часто едят суши, что это блюдо вполне можно считать традиционно русским.

<…>

Второй день. За завтраком я чувствую неловкость перед Беньямином, который жил в Москве в довольно убогих условиях, из-за моего отеля, построенного по сегодняшней моде с неброской элегантностью, в отличие от «словно перенесенного далеко на восток роскошного европейского отеля», в котором Беньямин в 1926 году навестил Йозефа Рота и после не без сарказма записал: «…он приехал в Россию (почти) убежденным большевиком, а уезжает из нее роялистом. Как обычно, страна расплачивается за смену политической окраски тех, кто приезжает сюда с красновато-розовым политическим отливом (под знаком „левой“ оппозиции и глупого оптимизма)». Я оправдываю себя тем, что для меня важно снова оказаться в том пространстве, где нас с Олегом поселили в 2018-м, во время одной из наших писательских поездок; но в любом роскошном отеле ты в отчаянии проклянешь все, пока догадаешься, как функционирует душ, прибавляю я, а Беньямин отвечает мне описанием умывальника в его гостиничном номере: «В раковине сделаны сливные отверстия, которые не закрываются. Из крана льется тонкая струйка воды».

Пожилой господин за столиком возле окна поднимает глаза от толстой английской книжки о войне в Испании на молоденькую официантку и спрашивает ее (на смеси превосходного английского и убогого русского), как-то уж слишком заинтересованно, об особенностях русских закусок. Есть один топос в русской литературе XIX века: девушка, приехавшая в большой город из провинции, на своем первом рабочем месте находит первого покровителя и потом очень быстро становится спившейся нищей неудачницей. Окрестности Москвы до сих пор переполнены красивыми амбициозными девочками. «Представь, Вальтер, когда я много лет назад писала для одной берлинской газеты о постсоветском положении российских женщин, редактор вычеркнул у меня фразу: „Из освободителей выкуклились любители продажной любви“!» Я думаю, что к умершим неуместно обращаться на «вы».

Самое позднее с XIX века считалось, что Петербург имеет мужской характер, а Москва – женский. Москва, мол, соблазняет своим сердечным гостеприимством, кажущейся непринужденностью, но она коварна и обманчива; тогда как подмороженная вежливость Петербурга с самого начала не обещает ничего хорошего. Москва остается Москвой – гигантской ярмаркой и одновременно цитаделью власти. Красная площадь полнится вовсе не танками, ракетами и ровными маршевыми колоннами, которые, как думают во всем мире, должны на ней находиться, а каруселями, ларьками, где продаются сладости, и световыми гирляндами и очень напоминает зарисовку московской городской жизни у Беньямина: «Я ел на ходу шоколад, купленный по дороге. Первый рыночный ряд, шедший вдоль улицы, был заставлен рождественскими ларьками, прилавками с игрушками и бумажными поделками»; это был уже закат НЭПа, периода рыночно-экономической либерализации после голодной эпохи военного коммунизма; после того как НЭП закончился, купеческий дух Москвы оставался заблокированным вплоть до перестройки. Также и все авангардистские и модернистские течения в советской культурной жизни с середины 1920-х годов стали подавляться, что Беньямин воспринимал как редукцию полноты жизни: «Крупная буржуазия уничтожена, возникающая мелкая буржуазия не обладает ни материальными, ни духовными возможностями налаживать контакты с заграницей»; здесь сквозит врожденное пренебрежение Беньямина, хоть и жившего часто на скудные средства, но происходившего из кругов крупной буржуазии, – не к бедным людям вообще, а к их образу жизни. Поездки западных интеллектуалов в Советскую Россию 1920-х и 1930-х годов сравнимы с их же поездками в социалистический Вьетнам 1960-х. Сьюзен Зонтаг пишет в 1968 году в «Esquire», что она могла бы жить во Вьетнаме, но не без того, чтобы потерять значительную часть себя. Она, мол, живет в неэтичном обществе, которое, однако, обеспечивает ей большую интеллектуальную радость. С другой стороны, она мало-помалу начинает замечать, что и вьетнамское общество не столь уж этично. Это универсальная проблема: пропасть между красивой грезой о коммунизме и уродливой действительностью.