Однако теперь мы находимся в современной мировой метрополии Москве. Из солидарности я ем затвердевшую от холода шоколадку, которая напоминает орехи с шоколадным привкусом и очень подходит такому депрессивному и непрактичному фланеру, как Беньямин: без перчатки рука мерзнет, с перчаткой ты непременно уронишь плитку шоколада. Поскольку Беньямин благодаря Гершому Шолему вошел в какое-то соприкосновение с каббалистической магией цифр, мне приходит в голову: между его поездкой в Москву и его самоубийством во время бегства от гестапо, на испано-французской границе, прошло четырнадцать лет; ровно столько же – между нашим с Олегом первым посещением биеннале и моим теперешним приездом. Что умещается в четырнадцать лет? Если смотреть из 1926 года: в середине 1930-х Ася Лацис и их общие немецкие друзья будут звать Беньямина в Москву, но он так и не решится приехать. В 1938-м Асю отправят в лагерь (после освобождения в 1948-м она будет активно участвовать в театральной жизни советской Латвии и опять вступит в коммунистическую партию). Ясно, что ситуация в 1926 году была безотраднее, чем в 2005-м, а 1940 год уж точно хуже, чем 2019-й. Однако и за последние четырнадцать лет мир стал менее приятным. Медленное (но неуклонное?) возобновление холодной войны, которое можно рассматривать как ее продолжение (как вторую холодную войну) наводит меня на мысль об «ангеле истории» Беньямина, который хотел бы остаться при катастрофах прошлого, чтобы что-то поправить, но шквальный ветер гонит его все дальше, и он, как всегда, не может ничем помочь. Как если бы я стояла на льдине, которая треснула как раз между моими ногами, и теперь две ее половинки дрейфуют в разные стороны.
<…>
На книжной ярмарке, которая проходит в одном из построенных в стиле классицизма торговых пассажей XVIII века, мы представляем вышедшую в издательстве Ивана Лимбаха «Ленинградскую хрестоматию» – составлявшееся Олегом Юрьевым на протяжении многих лет собрание стихотворений, написанных в Петербурге, когда город еще назывался Ленинградом, и сопроводительных эссе. «…Речь в конечном счете идет о том, чтó мы возьмем с собой „из Ленинграда в Петербург“ из советского времени», – написал он однажды издательнице Ирине Кравцовой. Валерий Шубинский, наш соратник по ленинградской неофициальной сцене 1980-х годов, Михаил Айзенберг, представитель московского андеграунда 1970-х, и молодой московский поэт Лев Оборин говорят о 1970-х и 1980-х годах, завершающем времени послевоенного мирового порядка, которое казалось нам безнадежным и унылым, но породило великую литературу, распространявшуюся в виде машинописных копий. Не только в литературном, но и в политическом плане настоящее – следствие именно этих лет, которые поэтому заслуживали бы большего внимания, да только ангела истории шквальный ветер неудержимо гонит все дальше.
Две женщины в очереди на выставку Гейнсборо в Пушкинском музее, решив, что я одета не по погоде, посылают Шубинского и меня попить чаю и обещают сохранить для нас место в очереди. Когда мы возвращаемся, они (и наше «место») уже у самого входа: «Слава богу, а мы уж думали, что надо было сфотографировать вас для охранника, чтобы он вас пропустил!» Это что-то новое. Неважно, во времена ли советской власти или в десятилетия после нее, этот город всегда ассоциировался у меня с жизнерадостным хамством (чуть-чуть напоминающим берлинское). Москвичи подтверждают, что в последнее время все здесь стали гораздо вежливее, но не могут этого объяснить.
Но Беньямина интересует другое картинное собрание, Третьяковская галерея, с художниками из группы «Передвижников» конца XIX века: пролетариат «находит здесь эпизоды своей собственной истории: <…>, „Революционер-подпольщик, схваченный жандармами“». Правда, эти художники
По пути к одному из мероприятий в знаменитом ГУМе мы посещаем так называемый «Исторический туалет». Табличка перед входом рассказывает о таких его выдающихся посетителях, как Никита Хрущев и Юрий Гагарин. Как любого петербуржца, меня веселит московский китч.
<…>