Иногда я захожу в церковь, слушаю проповеди, внимательно слушаю, без ухмылок, спокойно. И раньше-то было редко, а сейчас всё реже случается, чтобы какой проповедник, да хоть бы бедный приходский священник, стоя на амвоне, вспомнил обо мне. Ни на амвоне, ни в исповедальне, ни где бы то ни было. Как по вашему, почему? То-то и оно! Стесняется! Да, просто стесняется, что про него скажут, мол, темнота он, простак, в сказки верит, не поспевает за духом времени, а ведь Церковь не может быть в стороне от духа времени. Не может? Действительно, говорят богословы, Церковь поспешает за духом времени, иногда даже опережает его, смело идет, не боится нового, но, добавляют они, эти изменения касаются только формы, только оборотов речи, только внешнего убранства, но никак не мистического начала, не веры, не почитания Бога. Как же так, господа богословы? А как же быть со мной, позвольте спросить, хотя, как я уже сказал, всё это мне абсолютно безразлично. Где во всем этом место для падшего ангела? Я что — всего лишь фигура речи, всего лишь красное словцо, которым можно разбрасываться и менять как перчатки? Неужели сатана — всего лишь modus loquendi, façon de parler?11" Способ стимулирования вялой фантазии верующих, который в любой момент можно чем угодно заменить? Или же, господа, это абсолютная действительность, бесспорная, признанная традицией, в Святом Писании явленная, Церковью в течение двух тысячелетий обсуждаемая, ощутимая, пронизывающая, реальная? Так почему же вы, господа, избегаете меня? Небось боитесь издевок маловеров, боитесь, что вас куплетисты в кабаре протащат? Это с каких это пор вера стала бояться насмешек язычников и еретиков? На какой путь вы ступаете? Если от основ веры вы отступать начнете из опасения быть осмеянными, чем же тогда вы кончите? Если сегодня жертвой ваших опасений падет дьявол, то завтра неизбежно — Бог. Вы, господа, позволили идолу современности, боящейся не только роковых вопросов, но и прячущей от вас саму их возможность, позволили этому идолу околдовать себя. И не ради своей выгоды я говорю об этом — что я! — говорю это вам и для вас, как бы забывая на мгновение о собственном призвании и даже о своей обязанности вносить сумятицу в умы и дела. Не один я говорю об этом. Можно еще поискать и найти монаха или священника, которые громогласно в отчаянии напоминают о правах дьявола, к вере призывают, упадок Церкви осуждают, о священной традиции напоминают. Только кто слушает их? Да и сколько их, этих голосов, вопиющих в пустыне? Оглохшая Церковь, бегущая наперегонки со своим временем, хочет быть современной, передовой, гигиеничной, функциональной, эффективной, бодрой, моторизированной, радиофицированной, научной, чистой, энергичной. Если бы мне, господа, были так важны ваши судьбы, о, как бы я тогда представил вам во всей красе ваше убожество, ваши жалкие попытки соответствовать требованиям времени, которое и так всегда на тысячу миль опережает вас. Спорт, телевидение, кино, банки, пресса, выборы, урбанизация, промышленность — и вы хотите овладеть этим миром? Что я такое говорю — овладеть! — вы хотите понравиться ему? Это в этом мире вы хотите быть современными, расстаться со «сказками», шагать впереди планеты всей, вдыхая в свои легкие (и так уже черные от сигарет и автомобильных выхлопов) атомную пыль? Но чтобы получить признание в этом мире, вам придется от чего-то отказаться. От чего? От дьявола. Всего лишь от дьявола? И вы считаете, что на этом закончатся ваши уступки? Господа́! Вы перестали бояться безверия, вы перестали бояться ереси, вас больше не тревожит дьявол, а стало быть, и Бог вас тоже больше не тревожит, вы боитесь только одного — чтобы вас не сочли отсталыми, не обозвали средневековыми, чтобы не высмеяли вашу анахроничность, чтобы никто не смог обвинить вас в том, что вы враг гигиены, что вы несовременны, неспортивны, ненаучны, небогаты, промышленно неразвиты. Вот чего вы боитесь, этого одного вы боитесь. Ради того, чтобы снять с себя это единственное обвинение, вы лихорадочно запускаете свои типографии, организуете свои банки, свои политические партии, строите свои часовни à la Корбюзье, свои витражи в стиле абстрактного искусства. Это ваш упадок, ваш, и от него я никак не пострадаю. Падаете? Пожалуйста, ваша проблема, это вы падаете, а не я, здесь я с вами не заодно. В тщетной надежде лестью и угодничеством приманить маловеров, вы уже готовы принять их со всем их неверием, отказавшись от всего, чем вы жили до сих пор, и в глупости своей полагая, что вы сохранили веру неизменной по содержанию и лишь придали ей современную «форму». Вот только почему-то первой жертвой, причем всегда первой, на алтарь приносят дьявола.
