Со стороны казалось, что у нас полное взаимопонимание и все идет как нельзя лучше… Каждый день, когда мы встречались на подготовительных курсах в университете, Тамара передавала мне либо привет от Наташи, либо какую-нибудь ее просьбу, а то и просто лила мне на сердце бальзам своими рассказами о ней. Словом, я понимал, что происходит двусторонний обмен информацией. И в то же время было ясно, что Тамара ничего не знает о тех эксцессах, которые разыгрывались чаще всего накануне этих самых бальзамовых рассказов. Она не знала, как энергично хлопала дверью Наташа при расставании и с какой злостью стучал я каблуками, шагая от ее подъезда… Когда мы отправлялись куда-нибудь втроем — в кино, в театр или за город, Наташа была миролюбивой и очень внимательной ко мне. Но как только мы оставались наедине, весь мир словно переворачивался вверх дном. Может, Наташу раздражала моя нетерпимость, может, было что-то еще, но только все складывалось у нас очень уж непонятно.
Новый год встречали тоже у Тамары. Все было так мило и так мирно, что мне начинало казаться, будто я обретаю крылья. Мы танцевали, пели, веселились, молча сидели на диване возле сияющей огнями елки — тогда я первый раз поцеловал Наташу. Да и после Нового года тоже вроде все шло отлично. У Наташи началась сессия: днем она занималась дома или ненадолго уезжала в университет, а вечером мы гуляли — чаще всего неподалеку от ее дома… Идем по набережной, на пути ледяная дорожка-прокатилка — и мы бежим наперегонки. Я стараюсь опередить Наташу, потому что, когда проедешь первым, можно подхватить ее на руки и невзначай поцеловать. Наташа не любит молчаливой выжидательности и томительных взглядов. Поэтому когда мы целуемся, даже если всерьез, то получается это как-то само собой… Скажем, сдала она зачет или экзамен и возвращается домой, а я жду ее в условленном месте. Увидим друг друга — и бежим навстречу.
— Ну как? — спрашиваю я.
— Все в порядке…
Я радостно обнимаю ее и целую, сначала вроде бы в шутку, а потом уж и по-настоящему.
Даже летом, когда все пошло у нас наискосяк, мы изредка целовались, особенно когда повадились было на Царицынские пруды кататься на лодке. Это были самые счастливые дни наших встреч… Свежо и прохладно на воде, зыбко и уютно в лодке. И забываешь все на свете, только видишь перед собой Наташу — умиротворенную и беззаботную. Тихая прозрачная гладь пруда слегка потревожена легким трепетным шлейфом, стелющимся за кормой. На корме Наташа: откинулась назад и держится за борта, открывая себя свету и солнцу. Ласковый ветерок колышет белую блузку. Глаза у Наташи зажмурены. Я смотрю на нее и не могу оторваться и, уже ничего не замечая вокруг, машинально гребу наугад, пока не натолкнусь на такого же зачарованного гребца или на что-нибудь еще. Наташа встрепенется и, засмеявшись, попросит передать ей весла. Мы меняемся местами — я нарочно качну лодку, Наташа схватится за меня, и тут уж хочешь не хочешь, а поцелуешься…
Впрочем, летом уже вовсю чувствовался наш разлад. Он начался еще с зимних каникул, когда Наташа уехала в дом отдыха, а я, болезненно переживая ее отсутствие, стал строить всякие домыслы. Вернее, все началось еще в сессию. Наташа завалила два экзамена, и ее родители решили, что все это из-за меня, что я отвлекаю ее от занятий. А я все звонил и звонил, уговаривая Наташу встретиться. Я ощущал невероятную потребность видеть ее ежедневно, слышать ее ежечасно, я думал о ней ежеминутно. И звонил, звонил, звонил…
Правда, помимо этих сторонних осложнений у нас нашелся свой собственный камень преткновения. Я плохо катался на коньках и вообще не любил спорта, а Наташа обожала каток. Я даже надеялся, что наши отношения улучшатся весной, но на Майские праздники Наташа ушла на байдарках с университетской компанией, а в конце июля — в туристский поход… Вернулась она в августе, когда Тамара и я уже поступили на филфак. Мы вместе отпраздновали это событие, потом некоторое время еще пытались наладить наши отношения, но каждая встреча завершалась бурной сценой прощания. Что-то надломилось… Вот тогда-то и зазвучали «Колокольцы».
— Благодарю вас! Ваши аплодисменты позвольте отнести ко всем участникам сегодняшнего вечера. До новых встреч! — сказал я и направился к выходу с эстрады. Но в это время нестройный шум поднимающейся с мест публики перекрыл резкий окрик вскочившего на скамейку Баткина:
— Внимание! Ахтунг! Вы слышали жалкое блеяние! А теперь послушайте истинную поэзию!
Зрелище было не совсем ординарное: пиджак на Баткине вывернут наизнанку, на шее на толстой веревке болтается зажигалка в виде пистолетика, которую он поминутно вскидывает над головой, высекая пламя… Уже направившаяся к выходу публика остановилась, пораженная этим видом и криком, а Баткин, закинув назад голову и выпростав вперед руки, надрывно затянул не то песню, не то стих, не то заклинание. Переведя дыхание, Бат на мгновение замолк, а в аудитории раздался дружный взрыв смеха. Появившийся в дверях вахтер, пришедший предупредить меня, что выключает свет, с недоумением посмотрел на юродствующего Бата.
