Мы стояли перед университетской решеткой на Моховой… А вокруг царила такая фантастическая зима, что не помрачиться разуму было просто невозможно, так же как невозможно было не влюбиться. А если учесть, что в нас обоих уже давно таилось это чувство, то в такой ошеломляюще прекрасный вечер оно не могло не прорваться наружу. Я никогда в жизни не видел столь обильного снегопада. Исполинский непроницаемый белый занавес, соединив небо и землю, скрыл все вокруг. Огромные мохнатые хлопья снега плавно вальсировали в треугольниках света, струящегося из-под фонарей, и, прежде чем опуститься на землю и обрести вечный покой, легко и беззаботно кружились в своем последнем танце, искрясь трепетными и ослепительно звонкими блестками. Вся Москва светилась от такого обилия снега, что ровным покровом лежал на тротуарах и мостовых, повисал шапками на густых кудрявых ветвях университетских лил и деревьях Александровского сада, сверкал на крыше приземистого Манежа и стройных шатрах кремлевских башен, облепил зубчатые стены Кремля и все, все вокруг. Куда ни глянешь, все белым-бело. И люди, идущие по улице, и транспорт, проносящийся по просторной, похожей на заснеженное поле Манежной площади, — все освежено праздничным, сверкающим и чистым снегом… Это было то короткое мгновение, когда природа противоборствует всему, что стремится превратить девственно чистое покрывало земли в грязную изнемогающую жижу, растаптываемую бесчисленными ногами прохожих и размалываемую ребристыми жерновами автомобильных шин.
В ту пору, когда мы вышли из университета, сила была еще на стороне природы, и оттого снег блистал так победоносно, что даже ночное московское небо казалось каким-то воссиянным от этого невесть откуда взявшегося щедрого снегопада. За разговорами незаметно подошли к метро «Калининская». Лена поднялась на ступеньку и остановилась.
— Мне сюда, — сказала она, глядя на меня сверкающими, радостными глазами.
Это был не взгляд, а фосфорическое сияние, вобравшее в себя все счастье нашей встречи и излучавшее несказанную радость желания. А у меня от этого взгляда кружилась голова… Нужно было что-то предпринимать — предложить погулять, проводить до дому или, наконец, распрощаться. Мы стояли на грани расставания, но поверить в него было просто немыслимо. Меня цепко держал гипноз Лениного взгляда, в котором, казалось, сияла вся Вселенная — с этим фантастическим снегопадом и разлившимся вокруг ласкающим серебристым светом, с ошеломляющей неожиданностью сегодняшней встречи, обрушившейся на нас подобно этой ослепительной снежной лавине… Наша предпрощальная пауза затянулась, и Лена, не дождавшись от меня ни слова, решила взять инициативу в свои руки.
— Все сегодня так прекрасно, что даже не хочется идти в метро, — сказала она и сверкнула глазами.
— Действительно, может, погуляем, а? — только и смог выговорить я.
— С удовольствием! Мне так приятно быть с вами…
С тех пор как первокурсником я увидел Лену, мне даже не мечталось услышать от нее такое. И вот в этот фантастически прекрасный вечер Татьянина праздника словно ожила сказка. Мы бродили среди тихих арбатских переулков, и мир открывался нам заново… И так уж получилось, что весь этот вечер с нами был Пушкин. Может быть, мемориальная доска на здании свела нас с ним, может — обилие снега, но Лена стала читать пушкинские стихи. Она великолепно понимала и чувствовала Пушкина — искрометного, трепетного и живого. Лена читала взахлеб — а моему счастью не было предела. Я пьянел от радости, тупел от восторга и бессвязно поддакивал и мычал всякую бессмыслицу. В своей увлеченности мы даже не заметили, как резвый колючий морозец, играючи, подкрался к нам. Стало зябко, и мы решили зайти в кафе-мороженое «Арбат». Это был первый и самый милый приют в нашей полугодовой эпопее… Все в тот вечер было замечательно: и мы еще были на «вы», и мы не могли насмотреться друг на друга, и мы еще не могли выговориться — и мы еще ничего не могли. Это был первый триумф нашего безумства.
Выйдя из кафе, снова долго-долго бродили бесконечными арбатскими переулками. Тогда их было значительно больше, чем теперь, потому что строительство Нового Арбата только еще начиналось. И мы, два века — XVIII и XIX, волею колдовской прихотливой судьбы оказавшиеся в этом сказочном мире, чувствовали себя здесь в своей стихии. Ничто не нарушало наших фантазий. И даже такие неумолимые атрибуты современности, как замершие у панелей автомобили, были чудесным образом скрыты от нас огромными снежными сугробами. Мы путешествовали по сказке, по таинственным лабиринтам древнего города, фантазировали чудесные истории, вызывали тени его великих обитателей… Теперь я был окончательно убежден, что Лена — это подлинное и самое совершенное воплощение XVIII века со всеми знаменитыми ритуалами куртуазности и очаровательной прелести, что я призван служить ей и поклоняться… Именно тогда снова вспомнил я свою давно забытую рыцарскую триаду. И именно тогда решил для себя, что должен, непременно должен стать рыцарем этой прекрасной куртуазной дамы…
