— Подайте, касатики, Христа ради, вдове бесприютной.
— Откудова бредешь, бабка?
— Из Мурома, касатики, из Мурома.
— Тягучая дорога, темная…
— Темная, касатики, тягучая — голодная.
— Присядь, бабка, замори червячка, промочи горло.
— Горе в вине не утопишь… В аккурат сороковой дён ноне, как сынка родненького лишилась. Одна на всем белом свете осталась, сиротинушка, бесприютная… Ой, горюшко ты мое горькое…
— Пригубь, бабка, чарку — отлегнет от души. Да и мы кормильца твово — царствие ему небесное — помянем. Пей, хрестьяне чернопашные!.. А ты лей, лей, выжига! Наливай с походцем!..
— Чу… Снова звонят! Что ноне за праздник?
— Совсем очумел ты, мило́й! Али зенки винищем залил? Глянь в оконце: колодников с Самотеки на старый Владимирский тракт гонят.
— Лихие, знать, люди.
— Не обмануть да не украсть — бог счастья не даст. То-то, пей да помалкивай…
— Эх, горе горькое. Гудит башка, руки чешутся. Разгуляться бы…
И гудит, гудит, гудит, гудит хмельным гулом людное перекрестье дорог за Земляным валом… Валом валит сюда нужда людская — тяжкая, непомерная. Валит, чтобы в разудалом веселье или хмельном угаре хоть на время забыть о своей треклятой доле, валит, чтобы утопить в вине ползучее горе-злосчастие… Валит, чтобы раз-гу-лять-ся… Людное место, горькое, разгульное.
Сколько горя, сколько радостей излито здесь, на этом старинном перекрестье. Но плохое забывается, а славное во веки веков живет. И поныне стоит Разгуляй! Только зело постарел, да лихость его поприутихла. Посолиднело перекрестье — площадью именуется. Но все равно, как и прежде, людно и говорливо здесь — все равно ведь перекрестье, старое перекрестье огромного города-государства…
Очень гордился я древним Разгуляем (слово-то какое — сочное, исконное!). От него проходила прямая дорога к столице моего государства — Манежу. Это был длиннющий маршрут троллейбуса № 5 — он шел от Елоховского проезда до самой до Краснопресненской заставы. Теперь этот маршрут расформировали. Можно, конечно, добраться до Манежа автобусом № 3, но только движение у него одностороннее… А может, нарушилась эта связь вовсе не из-за троллейбуса, а потому, что прошло время, и кончил я университет, и расстался со своими сказками и мечтаниями, и не хожу больше по своим заветным, заповедным землям — да и их-то шибко поубавилось… И осталась от всего моего государства Манежная площадь, на которую я до сих пор прихожу из всех ближних и дальних странствий. И еще седой Разгуляй — свидетель всех моих радостей и тревог, которые всегда и неизменно несу домой. Многое меняется в жизни, и трудно поручиться за что-нибудь наперед, но верю и знаю, что по своей воле никуда не уеду отсюда. Здесь гнездилось не одно поколение моих предков, и слишком многое связано с этими древними зданиями, с этими дорогами, с этим воздухом, чтобы лишиться всего этого или променять на благоустроенное жилье уныло однообразных новостроек.
Но все это теперешнее — так, к слову пришлось. А тогда, наутро после Татьянина праздника, с нетерпением выбежал я из дому. Времени у меня было с гаком, но все равно не терпелось. По привычке приостановился на парадном, осмотрелся — красотища! Хорош все-таки наш Разгуляйчик!
И опять… Вчерашние арбатские тени сбежались и средь бела дня обступили меня. Вот на углу Токмакова переулка мастерская, а рядом с ней жилой дом художника Федора Рокотова, — милый, несказанный, несравненный XVIII век!.. И еще Пушкин — он тут всюду, во всем, на каждом шагу. Как отозвалась бы на все это чуткая к пушкинской памяти душа Леночки!..
Вон — по другую сторону переулка — напротив дома Рокотова, в глубине заснеженного скверика, сиротливо приютился чудом уцелевший флигелек усадьбы Анны Львовны Пушкиной, — тетки поэта. Совсем в землю ушел домишко. Последние дни дотягивает. Вот-вот придут сюда дюжие великаны, качнут-пихнут молодецким плечом — и поминай как звали…
А неподалеку от Анны Львовны — через пять-шесть домов ближе к Разгуляю — вон в том уютном особнячке Кетчера, первого русского переводчика Шекспира, поселился ее единородный братец Василий Львович Пушкин. Александр Сергеевич частенько наведывался к своему дяде-поэту — «ты дядя мне и по Парнасу». Из михайловской ссылки сразу же после беседы с императором в Кремле примчался он на Разгуляй — в объятия сибаритствующего дядюшки…
