После сессии у меня осталось три свободных дня, сэкономленных от учебного отпуска. Кроме того, я утаил от мамы двести восемьдесят рублей за изготовление эскизов к плакатам для Бюро новой техники, где я подрабатывал в то время. Я рассчитывал провести эти три дня, не стесняя себя деньгами, а остатки отдать домой. Еще в «Марсе» мы сговорились с ребятами на завтра фундаментально отметить окончание сессии. Обычно собирались у Славина или Правдиной, но в связи с тем, что определенного плана у нас не было, решили встретиться у университета часов в шесть, а там видно будет… Все вроде бы шло своим чередом, но вчерашний вечер спутал все карты, а потому дома не сиделось…
Я всегда любил, да и сейчас люблю произвольно выбранные московские маршруты. Москва в таких путешествиях представляется мне таинственным государством, различные земли которого имеют свои законы, свою географию, свою историю.
Столбовая дорога в моем государстве проходила от Разгуляя к Манежной площади и соответственно делила его на два фланга-материка: Вотчина и Земство — или в географическом переосмыслении нечто вроде Европы и Азии. Поэтому мое государство, как и Россия, было двуединым. К Вотчине относились земли, что были ограничены когда-то Китайгородской стеной, — от Арсенальной башни через Театральную, Новую и Старую площади к Кремлевской набережной. Сюда же примыкали Зарядье и Замоскворечье с Пятницкой, Ордынкой, Полянкой, Якиманкой — словом, от Солянки до Шаболовки. Земство было значительно обширней. Оно включало район Бульварного кольца от Яузских ворот к Покровским, Сретенским, Петровским, Никитским, Арбатским — вплоть до Замоскворечья, где материки соединялись. К Вотчине относились также земли, лежащие между Садовым кольцом и Бульварным, — такие, как район Харитонов, окрестности Собачьей площадки, переулочная чересполосица Покровки, Остоженки… Были отдаленные, но привилегированные колонии — такие, как Сокольники, Измайлово, Преображенка.
Само собой разумеется, что столицей моего государства была Манежная площадь. Отсюда я начинал свои обходы-путешествия. Сначала я посещал заповедные земли, находящиеся в вассальной зависимости от Манежа, — такие, как Охотный ряд, Моховая, Волхонка. Затем отправлялся в Республику Арбат, числившуюся на положении Новгорода Великого в древнем русском государстве. Потом навещал тороватое Замоскворечье, либо разудалое Зарядье, либо Пречистенское княжество, либо Якиманское ханство, либо Бронную автономию, либо шел куда-нибудь в неизведанные края.
Но была в моем государстве еще одна область, наделенная чрезвычайным суверенитетом. По отношению к ней я никак не мог подобрать форму внутреннего устройства, потому что даже республика казалась в данном случае слишком уж обыденной. И я придумал для нее особый статус Вольницы — Вольница Разгуляй. Такой приоритет земля получила, во-первых, из-за названия, во-вторых, в силу родственного ко мне отношения и, в-третьих, из-за тех традиций, которые сложились здесь в седой древности. Еще в далекие давние времена заморский гость оставил в своих записках о Москве такие строки: «За Земляным валом на перекрестье дорог в Красное село и Добрую слободу (то есть на Красносельскую улицу и в Доброслободский переулок) есть в Москве зело злачное место, обильное кабаками и кружалами. Русские любят отводить душу за городом…» Знаменитое, видать, было место — раздольное, коль со всей столицы, с посадов, с дальних и ближних слобод собирался сюда после непосильных трудов подневольный люд московский, — собирался, чтобы отвести душу, чтобы излить свои беды-печали.
Земляной вал — или теперешнее Садовое кольцо — был в те времена последней гранью нашей столицы. Дальше шли слободы, за ними — села и деревеньки подмосковные, а там уж рукой подать до знаменитого Владимирского тракта. Издревле исхожена Владимирка. Крестным ходом проторена, ратниками промерена, голытьбой оплакана, колодниками проклята… Издревле сходятся пути московские на старой Владимирской дорожке…
