Однако все вышло иначе. Маска скучливой утомленности слетела с лица экзаменатора: маленький острый носик вздернулся, губы вытянулись в ниточку, зло блеснули глаза. Оглядевшись по сторонам — не слышал ли кто-нибудь этой крамолы! — ученая дама нервно поправила на переносице золотые очки, как-то странно выгибая при этом указательный палец.
— Ну знаете ли, молодой человек, — резко заговорила она, — верхоглядство в вашем сознании перемешано с вопиющей самоуверенностью. Собираясь заниматься неизвестно чем, вы не только не утруждаете себя заботой выяснить, чьи стихи цитируете, но не способны правильно произнести имени поэта. При этом других поправляете без элементарного чувства такта.
— Бальмо́нт, а не Ба́льмонт, — настаивал я.
— Я уж не говорю о вашей невоспитанности. Но все же на будущее советую вам иметь в виду, что приведенные вами стихи принадлежат мракобесу Мережковскому.
— Нет, Бальмо́нту.
— Ваша бесцеремонность просто поразительна.
— Это беспредметный разговор. Если вы не возражаете, давайте отложим наш спор до завтра, — примирительно сказал я.
— Вы даже не даете себе труда понять, — снова рассердилась ученая дама, — что у нас здесь не спор и не дискуссия, а проверка ваших знаний. Впрочем, я уже достаточно хорошо представляю себе и вас и ваши наклонности. Думаю, что продолжать собеседование излишне.
— И все-таки стихи: «Я ненавижу человечество. И от него бегу, спеша. Мое единое отечество — Моя пустынная душа» — принадлежат Бальмонту, — глухо отозвался я.
— Что ж, если вы настаиваете, оставайтесь при своем мнении. До свиданья.
Я резко встал и направился к выходу, даже не спрашивая результата — все и так было ясно: университетские двери защелкнулись передо мной на замок. А раз так, то и уйти нужно гордо, оставив за собой последнее слово. Этим последним словом была брошенная с порога аудитории фраза:
— И все-таки это Бальмо́нт!
Однако успокоиться брошенной из-за двери фразой было не в моем характере. Поэтому на следующий день я снова явился на факультет с объемистым, набитым книгами портфелем. Кроме сборников Бальмонта там лежал учебник по русской литературе XX века и первый том «Литературной энциклопедии» под редакцией Луначарского. Собеседования еще не начались, но около аудиторий уже толпились абитуриенты-медалисты. Я подошел к одной из групп и стал рассказывать о вчерашнем инциденте. В самую патетическую минуту моих изобличений в коридоре появилась вчерашняя экзаменаторша.
— Я полагаю, — первой начала она, — что вы навели нужные справки и теперь не в претензии к результатам нашей дискуссии.
— Конечно, — ответил я с затаенной издевкой, — если считать наше собеседование не дискуссией, а допросом, то в этом случае нужно было убедиться по источникам, а не голословно.
Она поняла мою издевку, но не до конца.
— Теперь вы, видимо, намереваетесь извиниться за свою грубость, чтобы продолжить разговор. Однако у меня нет времени.
— Видимо, придется извиняться, — я достал из портфеля том энциклопедии и открыл заложенную страницу. Вокруг стояли ожидавшие развязки нашего спора абитуриенты. — Вот в статье Михайловского о Бальмо́нте проставлено ударение. Кстати, и стихи здесь цитируются…
Красные пятна выступили на лице ученой дамы, она хотела что-то сказать, но я, предвкушая «запах крови», уже входил в изобличительный раж:
— Правда, Михайловский мог, как и я, ошибиться. Но вот сборник Бальмонта, — я открыл заложенную страницу. — Не знаю, может, поэт ненароком включил сюда чужие стихи, но это уже особый разговор… Я верю первоисточникам больше, чем авторитетному тону на собеседовании.
— Кроме наглой самоуверенности, вы еще и порядочный нахал! — не находя слов от возмущения, как-то очень непедагогично закричала ученая дама.
— Так кто же я: порядочный или нахал? — злорадствовал я, наслаждаясь упоением победы.
— Сию же минуту оставьте факультет… И заверяю вас, что, пока я здесь, ноги вашей не будет в этом здании!
— И все-таки я буду учиться на филфаке. А ноги здесь ни при чем: университет — не футбольный клуб.
…Через два года меня все же приняли на заочное отделение, а потом перевели на вечернее. Справедливости ради следует сказать, что мое поступление вполне лояльно пережила и преподавательница, выпроводившая меня с собеседования. Более того, принимая экзамен по русской литературе XIX века, она, не спрашивая, поставила мне «отлично», потому что я активно вел себя на лекциях и семинарах…
