— Им, видимо, нужно чаще принимать холодный душ, хотя бы вот такой, — я подбежал к дереву, у которого стояла Таня, и затряс его: вода потоком сорвалась с листвы.
— Караул! Тону! — звонко закричала Таня и сама затрясла дерево.
Мы шли по улицам, резвясь и шаля как малые дети, отрясая задержавшийся в листве дождь.
— Ха-ха! Завтра мне придется предстать в штабе Декады в облегченной спортивной форме, а свои влажные ризы сушить под солнцем днепровских скал, если таковые имеются.
— Что ты! Мы сейчас пойдем ко мне и приведем в порядок твои влажные ризы.
— Куда? К Щербакам?
— К каким Щербакам? Я снимаю комнату. Сейчас придем, просушимся, а с утречка я отглажу твои ризы. Ты ведь сегодня уже второй раз принимаешь душ.
— Я готов хоть десять раз на дню мокнуть под дождем, лишь бы попасть в ваше царство, милостивая государыня!
— Какое там царство. Я — рабыня, завлеченная сюда лестью и обманом, — нараспев проговорила Таня, изображая полонянку.
— Я говорю о другом царстве. Вы путаете тональность, милостивая государыня. Вас надо немного освежить — примите душ, — я затряс дерево. — Теперь вы, наверное, поймете, что
— Ленька, а откуда ты узнал, что я люблю стихи? — перебила меня Таня.
— Прочел в твоих глазах…
Тихо, чтобы не разбудить соседей, прошли мы в комнату.
— Тебе к которому часу на работу? — спросил я.
— Вообще к полдесятому, но завтра у меня творческий день. А ты завтра, вернее, сегодня в каком режиме?
— Я свободен, как и вся пресса, — не задумываясь бросил я, но Таня, видимо, поняла это по-своему.
— Леня, скажи, а для тебя наша встреча, наверное, очередное приключение? — вдруг неожиданно спросила она и, чуть помедлив, добавила: — На многолюдье…
— Вот тебе и раз, вот и договорились! После всего, что выяснилось, вдруг неожиданное… заключение о приключении, — обиженно пробурчал я и насупился.
— Нет, Ленечка, ты меня не так понял. Сейчас совсем другое. А сначала там, на Крещатике, три дня назад?
— Никаких трех дней не было и в природе не существует. Мы встретились — и это главное. И все… — бурчал я, в общем-то понимая, что Таня говорит правду. И от этой разящей откровенности так тревожно стало на душе. — Танечка, ну неужели ты ничего не понимаешь? Неужели тебе нужно объяснять? — уже в другом тоне, ласково сказал я.
— Я так… Извини. Не обращай внимания, — сбиваясь, проговорила Таня.
Я взял ее за плечи и хотел поцеловать.
— Ой, мокро, холодно! — вскрикнула она и засмеялась. — Раздевайся и сушись. И я пойду переоденусь.
Таня вышла, а я стал развешивать по стульям свои влажные ризы. Оставшись в «спортивной форме», я вдруг смутился, почувствовав себя как бы не в своей тарелке. Кроме того, было зябко, и я начал зарядку, чтобы разогреть кровь. В приседаниях застала меня Таня. Она вошла в комнату по-домашнему, в халатике, собрав волосы в огромный золотой пучок.
— Привет покорителям горных вершин! — засмеялась она.
— Весьма незадачливое положение, — стушевавшись, ответил я и сел на кушетку.
— Ничего страшного. Считай, что ты полуобнаженная натура в мастерской художника, — пошутила Таня.
— А я решил, что нахожусь в запаснике, — поддержал я шутку и кивнул на прислоненные одна к другой грунтовки на подрамниках и несколько уже прописанных холстов, стоявших вдоль стены на полу. Четыре пейзажные акварели были приколоты кнопками над столом.
— Раньше я много писала, но после замужества пришлось переключиться на аккордные подработки. Так что теперь наверстываю упущенное… А вот посмотри — деревянные божки, — Таня указала на расставленные на буфете скульптурки. — Это я собирала летом по деревням. А вот керамика…
Она открыла дверцу буфета — я так и прыснул от смеха. Весь верхний этаж этого добротного хранителя домашнего уюта был безжалостно завален разными экзотическими штучками — осколками амфор, керамическими орнаментами, гуцульскими поделками… И тут же — флаконы с разбавителями, метлой торчащие из стакана кисти и прочий художественный инвентарь.
— Чего ты смеешься? — удивилась Таня.
— Я смотрю и радуюсь, как лихо ты расправилась с этим многоуважаемым шкафом.
— Ничего, пусть привыкает к новым порядкам. Кастрюли опротивели мне еще у Щербаков, поэтому я отправила их на вечное поселение в кухню. А у себя оставила только единомышленников… Здесь у меня — художества, а внизу — книги, — Таня открыла нижнюю дверцу буфета, внутренность которого была до отказа забита книгами.
— Танечка, ты гениальный ребенок! — только и смог выговорить я.
