Разгуляй полностью

Но всему приходит конец. Истощились запасы и нашего сегодняшнего веселого настроения. Вечерело. Света начала вспоминать про электрички. Подходила минута, когда я должен был остаться наедине с Женей. Я больше всего боялся, что сразу же сдам позиции и начну ныть. Но все получилось иначе… Когда ушла Света, я как бы между прочим спросил Женю, куда она запропастилась в эти дни. И тут как из рога изобилия на меня посыпались веселые дачные приключения в Усове. Я понял, что появление среди нашего штормового беспогодья золотокудрой Люси воспринято Женей как усиление моей плавучести и она хочет произвести дополнительную болтанку. Естественно, я решил не оставаться в долгу…

— А ты представляешь, — с запалом начал я, — иду здесь на днях мимо психодрома и вдруг вижу, ба! Люси́! Тысячу лет не виделись!.. Мы учились в одной школе и занимались в театральной студии. Представляешь, «Чайка»: она — Нина Заречная, я — Треплев. До чего же все славно было! И вот теперь, представляешь, она идет на филфак. Не успела появиться на психодроме, как там началось светопреставление…

И, закусив удила, пустился я во всю прыть… Мне казалось, что я достиг желаемого: Женя заметно грустнела, хотя о наших отношениях я ничего не говорил. Но, видимо, рассказывал с таким азартом, что это подразумевалось само собой.

— Героиня школьного романа, — усмехнулась Женя.

— Ну, с тех пор столько воды утекло, — вроде бы безразлично заметил я. — Она с тех пор сильно изменилась.

— К лучшему?

— Не знаю, не задумывался…

— А что же у тебя глаза так блестят? От воспоминаний?..

Я считал, что своего добился, что отомстил Жене. Она шла по перрону задумчивая и грустная, но мое предложение проводить ее до Усова отвергла категорически.

Сумерки подкрались незаметно. И, словно противоборствуя им, Крещатик озарялся яркими огнями праздничной иллюминации. Мы сидели у меня в номере и предавались воспоминаниям о Москве.

— А помнишь, как на Сходню ездили?

— Еще бы! Петька тогда лыжину сломал.

— Ага! Он все хвастался своими финскими лыжами… Представляете, девочки, отправились мы как-то в школьные каникулы на Сходню, переходим железнодорожные пути, а Петька, приятель мой, говорит: «Смотрите, какие гибкие лыжи — как стальные». Встал он на рельсы и начал, раскачиваясь, пружинить. Раза три качнулся, а потом слышим — хрустнуло что-то, но так изящно — по-заграничному. Мы даже не поняли сначала, в чем дело. Потом как взглянули на его лицо, так со смеху и легли на шпалы. А он чуть не плачет. Сглазил, видно, свою лыжину.

— Где он теперь? Он ведь вроде все-таки поступил в военно-морское училище? — спросила Мила.

— Два года оттрубил, а потом сбежал — не вынес тягот дисциплинарных уставов.

— Где уж вам, анархической оппозиции, вытерпеть какие-нибудь уставы… Ну и что он теперь?

— Теперь он двигает вперед науку. В каком-то НИИ… По-моему, вот-вот остепенится.

— Он что — вроде тебя, тоже еще в мальчиках ходит? — настроенная на лирическую волну, съязвила Мила, не поняв, видимо, что я подразумеваю под «остепененностью».

— Да нет, я имею в виду, что скоро он окандидатится. Остепенили его давно. А ты что — разве не знаешь, кто его избранница?

— Нет, конечно. Я его со школы не видела.

— А помнишь бал-маскарад в Доме пионеров?

— Еще бы не помнить…

— А бравых мушкетеров помнишь?

— Разумеется. Но о чем ты, не пойму?

— А златокудрую Герцогиню помнишь?! — расплылся я в радужной улыбке.

— Ну да?! Это прима вашей театральной студии, что ли?

— Она самая… Коварный Арамис остался верен мушкетерским замашкам.

— Вот это да! Вот уж не ожидала!.. И Митька никогда ничего про это не говорил.

— Так не Митьке же перебежал он дорогу, — некстати заметил я.

— Вот это номер! Вот этого я уж не ожидала! — снова запричитала Мила. — Ведь неразлучные друзья были, анархическая оппозиция… Если бы вы знали, — обратилась она к молчаливо слушавшим нас Тане и Аде, — что они вытворяли в школе!.. Вдруг объявили себя «в оппозиции ко всему». По поводу любых мероприятий у Ланского и Белых один ответ: «Мы в оппозиции»… На бюро их обсуждали, на комсомольских собраниях чистили, на педсоветах прорабатывали, из школы исключали — ничего не помогает. Тебя ведь, по-моему, исключали из школы?

— Нет, в этой только предупреждали, исключали из той. По вашей милости… Подлили вы, девушка, масла в этот пылающий костерчик.

— Ничего себе костерчик! — не сдержалась Мила. — Представляете, в некоем Отелло из пятого «Б» вдруг вспыхнули африканские страсти к Дездемоне из шестого «А»… Он и пошел куролесить! Сыплет громы и молнии налево и направо. Но проходит полгода, и наш ревнивец Отелло перевоплощается в коварного и изменчивого Дон-Жуана, а его пылкое сердце устремляется навстречу некоей таинственной голубоокой Герцогине.

— Как-никак прима театральной студии! Кто тут устоит? — шутливо отозвался я.

— Выходит дело, прохлопал ты, мушкетер, свою Герцогиню…