Я вот этим ножичком, — лезет в задний карман брюк и, покопавшись там, достает перочинный нож, — два года работал: замечательный ножичек, удобный. И знаете, мне его ребята на заводе специально заточили… И что интересно, нашел я его на новой квартире, на чердаке. Позапрошлый год дали нам новую квартиру: две комнаты в коммуналке, правда. Еще две семьи живут с нами. В Киеве все-таки пока еще тяжело с жильем, наверное, как и в Москве. Так вот дали нам две комнаты — за выездом. Но комнаты светлые: одна шестнадцатиметровая, другая — четырнадцать с половиной. Высокие потолки, газ, конечно, ванна, телефон, и от работы моей недалеко — вторым троллейбусом три остановки. Но я пешком хожу. Знаете, пройдешься по воздуху, развеешься, вроде и отдохнул. Я сам специалист по холодильным установкам. Техникум кончил, думал в институт поступить, да вот увлекся этими корешками. У нас их называют «дары природы»…
И вот, как получили квартиру — мы на четвертом этаже живем, а над нами чердак, я и решил осмотреть его: может, думаю, кладовку оборудую там. И хотел уже оборудовать, да соседи не разрешили — из зависти, что я такой деловой человек. Они всю жизнь там прожили и не додумались, а я сразу увидел, что к чему. Я потом и сам не захотел — мало ли что, вдруг кто залезет. Я мог бы, конечно, в домовой комитет жалобу подать и добиться своего, но не захотел ссориться. Ведь жить-то пока придется с ними в одной квартире. Когда еще отдельную дадут… Так вот на этом чердаке я и нашел ножичек. И так он мне понравился, что я занялся резанием скульптур. Правда, мне его специально заточили — я рубль дал за это. Зато работать теперь удобно, особенно доделывать в скульптуре мелкие детали. А потом эти же ребята другой ножичек мне сделали. Знаете, из пилы его выточили, он дома у меня сейчас, — жаль, что не могу показать. Он побольше этого и изогнут немного. Очень удобная и оригинальная вещица, и ни у кого больше нет такой…
Мы летом в отпуск выезжаем в деревню. Знаете, под Полтавой у меня что-то вроде дачки. Да в общем-то это дача и есть. Там мои родители жили и я — до техникума. А потом женился здесь, в Киеве, и домой уже только летом наведываюсь, к матери теперь уже — батько у меня четыре года назад умер. Правда, прошлый год мы ездили на курорт в Гагры. Замечательное, я вам скажу, местечко, зеленое такое и море рядом. Но обычно мы выезжаем в деревню, вернее, на дачу. И уж как там у меня выпрашивали тот большой ножичек. Но я не отдал, он мне самому для скульптуры нужен. А деревенские, знаете, мы их «аборигенами» зовем, увидели, что я корешки собираю и режу из них скульптуры, так стали мне таскать их отовсюду. И главное, яблоневые и вишневые сучочки, а они такие причудливые…
Я много скульптур из них понаделал… «Аиста» — это птицы такие, вроде цапли, они на крышах живут. У нас считается, что аист приносит счастье. Суеверие, конечно… Так вот я аиста сделал: он на одной ноге стоит, а другую поднял, словно ступить хочет, и клюв у него длинный. А еще я там Мехвистофеля вырезал. Это, знаете, колдун такой. Может, слышали когда-нибудь, — его еще на курительных трубках изображают. Он у меня получился такой задумчивый: одна рука вперед вытянута — вроде ворожит, а другой на колено облокотился. Представляете, как удивительно переплелся сучок яблони. Я, конечно, и сам много поработал над ним. У меня фантазия богатая! Другой бы, может, и не сделал, только черенок испортил бы. Между прочим, Мехвистофеля на выставку не взяли…»
— Возьмите, пожалуйста, водку, — сказала подошедшая официантка и, наклонившись, полушепотом добавила: — Квас в бутылке из-под шампанского — от лишних разговоров.
— Спасибо, — понимающе подмигнул я.
— …Я уж и не знаю, сколько бы еще витийствовал этот «дар», если бы не Мишуля… Я уже в полном изнеможении, а «ваятель» так и сыплет, так и сыплет… И тут — словно бог из машины — появляется Михаил Александрович…
— Нет, Лень, ты понимаешь, — подключился к рассказу Миша, — я смотрю на Олесю, на ней лица нет. А этот и рта ей не дает раскрыть.
— Могу себе представить, что это был за оракул, если перед ним сникла даже Олеся! — рассмеялся я.
— Вот-вот! — коротким прерывистым смехом залился Миша. — Она ему слово, а он тут же начинает пояснять — думает, что она недопоняла чего-то. Тут уж я вмешался, говорю: «А в музеях ваши работы есть?» — «Нет, говорит, в музеи я не обращался; боюсь, что отберут… У нас у одной знакомой после войны было такое. Пришли и говорят…» И начал было, но я уже на стреме: «Нет, говорю, теперь не отбирают, теперь только купить могут. С вашего согласия». Тут он оживился: «Что? И хорошо платят?» — «Конечно, говорю, большие деньги! Особенно если предложите в Эрмитаж или в Третьяковку». — «Ну да?! Значит, вы советуете предложить?.. А я вот что хотел еще спросить: за то, что мои скульптуры выставляли, должны мне заплатить?» — «Безусловно! — говорю. — Если не платят, подавайте в суд. А если и там откажут, обращайтесь прямо в ЮНЕСКО — это контролирующий орган, там разберутся…»
