Все она прекрасно понимала, это было видно по ее смеющимся глазам. Тейт снял с себя ее руку и хотел отойти на безопасное расстояние, но тут подул сильный ветер, и Агнес, поежившись, начала растирать озябшие плечи. Не удержавшись, Тейт дернул ее к себе за рукав и резко застегнул молнию на ее куртке. Опешив, Агнес выразительно посмотрела на него с игривой улыбочкой на лице.
– Есть столько способов меня согреть, а ты выбрал самый скучный.
– Сказал же, перестань.
Агнес прыснула:
– Извини, ничего не могу с собой поделать. Ты ужасно милый.
Она попыталась снисходительно похлопать Тейта по щеке, но он отмахнулся, и Агнес сокрушенно вздохнула:
– Ну и что с тобой делать? Ты просто неприступная крепость.
Светофор загорелся зеленым. Совсем не деликатно развернув Агнес лицом к дороге, Тейт слегка подтолкнул ее в спину. От души веселясь, она покорно поплелась вперед вместе с кучкой собравшихся у перехода людей, и Тейт последовал за ней.
Внутри у него неприятно жгло. Как всегда, когда ему указывали на его неразговорчивость и нелюдимость. Сам Тейт не видел в своем молчании ничего противоестественного, воспринимая его как застарелую болячку, с которой по прошествии многих лет он уже сроднился. Он молчал не потому, что ему нечего было сказать. Он молчал потому, что ему еще не встречались люди, чьего понимания он бы искал или которые действительно хотели бы его выслушать. Мысли Тейта и его чувства никогда не были важны. Так было и в приюте, и в тот продолжительный период, когда он был поневоле прикован к человеку, считавшему, что вселенная крутится вокруг него.
Бенджи не умел слушать, хотя сам любил чесать языком. Среди своих дорого одетых, много пьющих и ни в чем не знающих меры друзей-подхалимов он был самым болтливым, и перебивать его было не принято. Наоборот, все подобострастно внимали, будто он изрекал что-то важное, хотя, как правило, Бенджи нес какую-то псевдофилософскую чушь о том, что человек человеку волк, или о тяжелом бремени отцовского наследия. Это самое наследие было его излюбленной темой. Рассуждая о куче обязательств, налагаемых на него происхождением, Бенджи был так красноречив, что некоторым и правда становилось его жаль. Некоторым, но не Тейту, потому что именно Тейт был наградой Бенджамина за его исключительные страдания. Бенджи считал эту награду справедливой. Он часто говорил о справедливости, и его верные слушатели услужливо кивали, опрокидывая в себя виски стакан за стаканом. Без алкоголя выносить разглагольствования Бенджамина даже им бывало в тягость.
Тейт не смог бы в деталях воспроизвести те сольные выступления перед надравшейся публикой, случавшиеся в самый разгар вечеринки где-нибудь на загородной вилле у бассейна или в VIP-комнате элитного ночного клуба. Но он навсегда запомнил ощущение своей невидимости и бьющего под дых бессилия в те моменты, когда все вокруг сотрясал неестественный хохот, исторгаемый вместе с перегаром дюжиной пропитых глоток. Этот хохот, вызванный очередной неуклюжей шуткой Бенджи, заглушал грохочущую музыку и сопровождался бодрыми ударами ладоней по столешницам. Случалось даже, что кто-то хлопал по плечу Тейта, будто он был полноправным членом компании. Хотя на самом деле он был всего лишь чучелом, набитым вместо ваты их никчемными проблемами и их болью.
Тейт был неважен – это первая и главная истина, которую он усвоил в жизни. Зато он был очень удобен. Его тело всегда должно было находиться где-то поблизости, готовое к использованию в любой момент. Никем не замечаемое большую часть времени, оно оказывалось очень кстати, если Бенджи от выпитого алкоголя начинало мутить или его вдруг одолевали не до конца изжитые тоска, обида или сожаление. Когда это случалось, Бенджи не глядя нащупывал непослушной рукой загривок Тейта и не отпускал до тех пор, пока не приходил в себя. Или пока Тейту не становилось настолько плохо, что он выблевывал себе под ноги перемешавшиеся в нем собственное и чужое нутро. Иногда Бенджи решал поделиться своей игрушкой, и тогда чья-то еще рука касалась Тейта, вызывая такую сильную реакцию, что он терял сознание. Но хуже всего были не боль, не тошнота и не затуманенный рассудок, а то, что, когда его выворачивало наизнанку, никто даже не удостаивал его взглядом. Бенджамин, его девушки и друзья продолжали как ни в чем не бывало пить, вести пустые разговоры и смеяться, пока Тейт медленно сползал на пол, корчась в судорогах.