Тейт поднял голову. Винни смотрел на него тусклыми, как у мертвеца, глазами. На контрасте с его волосами, полыхающими словно костер, это выглядело особенно пугающе. В рассветных лучах прическа Винни будто оживала – алые, желтые, рыжие оттенки светились так ярко, что щипало в глазах. Тейт подошел, и Винни выхватил билет из его рук. Положил на ногу и кое-как разгладил, придавив кулаком.
– Все равно пойдешь? – спросил Тейт.
– Разумеется. И ты тоже.
– Я – нет. Как раз собирался сказать. Я возвращаюсь в свой джип, надоело это все…
– Что? – Винни ошеломленно уставился на Тейта. – Никуда ты не возвращаешься, мы же еще ничего не выяснили. Дай мне немного времени, я уверен, что все получится!
– Извини.
Разочаровывать Винни оказалось еще неприятнее, чем Тейт предполагал. Но он уже все решил.
– Мне не нужны твои извинения, – Винни смотрел волком. – Мне нужен ты. Я же тебе объяснял! Ты не просто так заявился в мой магазин. Так захотела вселенная, а значит, рано или поздно выяснится, для чего мы понадобились друг другу. Окей, забудь про концерт, шар я заряжу без тебя, но сегодня мы должны зайти к Эдди! У нас был уговор, выходные еще не наступили.
– Ты проиграл спор. Минус день.
– К черту спор. Я еще не все испробовал. И потом, я как раз начал искать в дневниках Пайпер, может ли к человеку вернуться его сила после прохождения через разлом. Тебе что, уже не интересно? Не осталось никаких вопросов?
– Остались, но я это как-нибудь переживу.
Еще после случившегося в лапшичной Тейт понял, что не хочет копаться в тайнах вселенной и своего прошлого. Ему не нравилось это прошлое – ему нравилось его настоящее. Если бы Тейт мог, он бы и Винни заставил ценить то, что тот имеет, но к подобному нельзя принудить. Поэтому Тейт лишь заметил:
– На твоем месте я бы поразмыслил над словами Агнес.
– Тоже считаешь, что я неправ?
– Хочешь знать мое мнение? Хорошо. Я считаю, тебе стоит меньше думать о тех, кто пропал, и больше о тех, кто пока еще рядом. Если будешь делать вид, что их нет, они в конце концов тоже исчезнут. И вообще, для человека, проповедующего гуманизм, ты бываешь охренеть каким невнимательным к чувствам близких людей.
– А ты слишком щепетильный для бандита. Идеальных нет.
Тейт усмехнулся. Дождевые капли уже вовсю стекали за шиворот, и он поднял ворот куртки.
– Насчет разлома. Если все-таки найдешь его – знаю, Агнес будет первой, кому ты расскажешь. Но расскажи и мне тоже. Неважно, каким я буду по счету. Если соберешься свалить из этого мира, сначала найди меня.
– Зачем?
Правда вертелась у Тейта на языке, но почему-то заставить себя произнести ее он не смог.
– Попрощаемся.
Отвернувшись, он зашагал прочь.
– Стой. – Винни вскочил со скамьи и, в секунду настигнув его, придержал за локоть. – Ты не можешь так со мной поступить! Не сейчас!
Тейт выдернул руку и притянул Винни к себе за отворот куртки, предупреждающе щурясь.
– Я очень не хочу тебя бить, но, если ты еще раз попытаешься меня остановить, я не посмотрю, что ты мне нравишься.
Это была пустая угроза. Тейт не смог бы снова ударить Винни, но тот не знал этого и не осмелился возразить. Отпихнув Винни, Тейт устремился в разбушевавшуюся рощу, где кружились в странном танце подхваченные ветром листья. Ему нестерпимо хотелось бежать. Как в тот день, когда он, не чувствуя ног, уносил свое тело прочь от того, что уничтожало его душу. Хотя даже не был уверен, есть ли ему еще что спасать, – настолько все в нем было отравлено. Теперь, когда что-то живое и теплое грело Тейта изнутри, он совершенно не представлял, что с этим делать. В ушах стоял звенящий гул. С неба лило все сильнее. Очертания домов, деревьев, людей размывались и множились перед глазами, как в зеркальном лабиринте, и вскоре Тейт вовсе перестал что-либо различать за сплошной пеленой первого осеннего дождя.
Не считая коротких перерывов, дождь лил весь день. Горожане повально прятались от него в кофейнях и барах, а учитывая, что была пятница, к ночи Агнес так вымоталась, что еле доползла до дома. Сил на то, чтобы раздеться и принять душ, у нее не осталось, поэтому она просто упала в кресло возле окна и, грея руки о чашку с чаем, стала смотреть на то, что происходит снаружи. Видно толком ничего не было. В стеклах, по которым змеились струйки воды, отражались ее искусственные суккуленты в горшочках на подоконнике, зажженная гирлянда и сама Агнес – босая, с обескровленным лицом и распущенными мокрыми волосами.
Несчастливых не любят. Так говорила мама, а она понимала толк в любви. Потому что все ее мужчины были от нее без ума: и ее школьный поклонник, спустя годы все еще присылавший ей открытки на День святого Валентина, и ее муж, и тот инструктор по йоге, с которым она в итоге сбежала то ли в Индонезию, то ли в Таиланд. Мама излучала жизнерадостность и улыбалась даже тогда, когда для улыбок не было причин. Даже в те страшные дни, когда она болела. Когда заплаканная Агнес обнимала ее, пристроившись рядом на больничной койке, мама продолжала улыбаться. Что самое непостижимое, улыбались даже ее глаза. У Агнес никогда так не получалось.