Никто из сидящих в гостиной не смеет сделать вдох. Занавесками из золотистого кружева изящно играет легкий ветерок, а в особняке Отклэров, носящем название Император Зари, царит мертвая тишина. Глаза всех членов семьи прикованы к визу, к серебристому с голубым человекообразному роботу, неподвижно зависшему в космосе.
Темное копье Ольрика фон Вестриани пронзает Разрушителя Небес. Мирей впивается взглядом в голограмму. И это все? Все, что требовалось, чтобы избавиться от нее, убивавшей одного из Отклэров за каждую из своих побед, – копье набитого дурака Вестриани? И самозванка, после впечатляющего возвращения, умерла от удара его копья?
Семилетняя Мария с подпрыгивающим на голове золотым бантом, болтая лакированными туфельками на краю дивана, подает голос первой:
– Вот здорово было! Она умерла?
Бабушка гладит девочку по голове, бормоча: «Будем надеяться».
Мать откидывается на подушки дивана, залпом допивает все, что осталось у нее в бокале, и жестом велит лакею принести еще. Разочарование холодом закрадывается в жилы Мирей, изумляя ее. Ей следовало бы
Отец улыбается ей с противоположной стороны комнаты, где сидит в окружении других мужчин, и Мирей вяло отвечает ему улыбкой. Он наверняка рад смерти этой девчонки, ведь ему пришлось просиживать у себя в кабинете ночами, чтобы вернуть доверие короля и клиентов, потерянных при взрыве в «Гентеке». Об этом он Мирей не говорил, но она все поняла, когда им пришлось расстаться с виллой у искусственного океана на Цокольном уровне: с деньгами у них проблемы. Как и со смертью дяди Фарриса.
– Шарль! – зовет дворецкого кузен Рауль с сияющей улыбкой на приятном лице. – Надо отпраздновать! Думаю, не повредит выпить хорошего вина.
Вся гостиная оживляется, присутствующие весело переговариваются, а в глубине души Мирей засели мысли о том, как предательница двигалась по полю боя – необразованная, неопытная, но исполненная дикой силы. Обмануть Мирей и угнать у нее из-под носа Призрачного Натиска, вдобавок вступив на нем в бой с Раксом, – это преступление, зло, но требующее железной рыцарской воли. Большинство наездников, выбитых из боевых жеребцов, теряются, за ними приходится отправлять роботов-спасателей, их связь с жеребцом слишком слаба, чтобы вернуться, а если кто‑то из них отлетает больше чем на десять парсов – гиблое дело, их поединок проигран. Но самозванка смогла продолжить бой.
Мирей не отказалась бы сразиться с этим подобием рыцаря.
Так вот что это за чувство, не дающее ей покоя: сожаление.
Мирей замечает, как поднимается тетя Жизель – вдова дяди Балморана, опять беременная, но это еще едва заметно. Поначалу Мирей думает, что тетя идет в детскую проведать близнецов: они родились слабенькими, днем их приходится держать в кислородных камерах, облегчающих дыхание. Но Жизель поворачивает не направо, к детской, а
Ускользнув, пока разливают вино, Мирей следует за тетей по мраморным коридорам, но держится на расстоянии. Женщина направляется в семейную часовню. К
– А, Мирей. Я просто молилась.
– За кого?
– За ту девочку. – Жизель улыбается, переводя взгляд на распятие. – Она храбрее меня. Я не смогла спасти близнецов от Балморана, и теперь они страдают из-за моей трусости.
Сердце Мирей обливается кровью.
– Тетя…
Жизель кладет руку на свой живот, ее глаза оттенка лаванды наполняются слезами.
– Эта девочка… да, она убила Палиссу, зато спасла этого малыша от Балморана. И я хочу, чтобы Бог узнал об этом.
Мирей привлекает к себе всхлипывающую тетю. Богу известно, что у каждого на душе, говорят священники, и в этот солнечный миг Мирей чувствует, как в ее душе расцветает нечто ужасное.
Praetexō ~ere ~uī ~tum,
1. оторочить, окаймлять (как в ткачестве)
Я просыпаюсь под белыми лампами, чувствуя, как по всему телу ползают наномашины, холодные, металлические, пиявкообразные – черви, преждевременно гложущие меня. Я опять в больнице, где пахнет дезинфекцией и тишину нарушают сигналы моего сердца. Затуманенный взгляд цепляется за яркое пятно – синие гиацинты и белые маргаритки в вазе у моей постели, такие же, как я дарила матери в день ее рождения. Я снова моргаю. Кто-то сидит в ховеркресле на фоне ярко освещенного больничного окна, и реактивный двигатель кресла негромко гудит, удерживая его над полом. Это не галлюцинация, а мальчишка – почти ребенок, с тонкими ногами, мягкими каштановыми волосами и улыбкой как у резных ангелов – наблюдающих, прислушивающихся, не разгневанных и не довольных.
