«Я, Дитрих фон … смиренный раб божий, комтур замка…, свидетельствую: нами был найден и выкуплен Зигфрид фон …, орденский брат, долгие годы пробывший в плену в Тартарии и более дальних таинственных землях Востока. Зигфрид фон … известен как доблестный рыцарь, свершивший много деяний во славу Бога и на благо Ордена, и Орден не поскупился на выкуп. Говорили — его не хотят выпускать, и брехливый посланец посмел намекнуть, что сам Зигфрид не хочет — и я чуть мечом не вогнал в его пасть извергнутую им клевету — но сумел удержаться, хотя каюсь за греховные помыслы. Но деньги делают всё — слава Богу, сейчас ради благого дела — и доблестный брат был доставлен в наш замок. И светел нам показался облик его, хоть изнурён годами неволи и тяжестью плена. А слова оказались не светлы, и, услышав безумные речи, я не дал ему сеять соблазн среди братьев, поместил в потаённую келью угловой башни и подвергнул строгому увещеванию. Но брат Зигфрид упорствовал в ложных идеях. Он твердил, что вся мощь — в человеке. Что он силой и волей своей может слиться с Единым, не прося никого, не нуждаясь в заступниках, в церкви, в святых — и в самом Иисусе Христе! Он в гордыне своей говорил, что стремлением духа желает пронзить установленный Богом предел, отделяющий нас от небес, что усилием воли своей, устремлением вглубь осознает, откуда пришёл и чему обречён, — и сумеет прорваться сквозь рок — и открыть путь к спасенью другим.
Я закрыл его в келье, предписал строгий пост — хлеб и воду — и сеченье плетьми для смиренья гордыни. Сторожить был поставлен брат Курт, сам прошедший когда-то через многие искушения и потому неподвластный им. И слабела плоть Зигфрида, но гордыня не гасла — и всем сердцем жалел я его. Ведь сражались бок о бок не раз, и когда-то он спас мою жизнь. Я ж пытался спасти его душу. Но гордыня сильнее, чем плоть, — и уже поднимаясь едва с перепрелой соломы и с трудом шевеля кандалами, он шептал: „Я пройду. Я ворвусь в храм небес — и других поведу за собой!“ А потом — снова плети, ломоть хлеба и чаша с водой. И я верил: смогу победить — и придёт он смиренный к Христу — и весь замок склонится, кладя его тело во гроб, воздавая долг рыцарю Бога.
А потом — тихий стук в мою дверь. Курт с каким-то нездешним лицом поволок меня к башне. Я, увидев, застыл: он торчал из раздвинутой страшным усильем решётки половиною тела наружу — и лицо было ликом святого. Как раздвинул, когда эти прутья и десятку людей не согнуть?.. А сиянье лица?.. Неужели прорвался, сумел?.. К чёрту ересь! Это Бог снизошёл на него, дал пробиться сквозь стену греха и в последний момент возвратиться к Нему — Созидателю мира — и не волей своей, а молитвой Христу. Так сказал я, направив на Курта свой взгляд — и не свой, а всей Церкви — всех святых, всех, творивших величье её, — уж простите меня за гордыню — но сейчас в этом замке я, ничтожный раб Божий, отвечал за них всех — перед Богом и Орденом. Нёс свет веры всем вверенным мне.
Только Курт не смотрел на меня. Он смотрел на прорвавшего стену и шептал: „Я смогу. Своей волей смогу“.
И ему — хлеб и воду. И ученье плетьми».
И ниже — тем же почерком, только дрожащей рукой: «Неужели… О, Боже!»
Казалось, настал конец света. Удушливый смрад от незнамо откуда возникших громадин. Их неистовый скрежет и лязг. Лес крушился, крушилась земля — мириады деревьев выдирались единым движеньем — и не сами, а с целым пластом, по которому самому быстрому двигаться б час — и подобных пластов — много тысяч. И валились, треща, древогоры. Нет, таких исполинов валили не скопом — с каждым долго возились — и сначала кренился чудовищный ствол, падал в треске ветвей и дрожанье земли — а затем выдирали обрубок и корни — и возникшая пропасть казалась без дна. Впрочем, сам я не видел — рассказал уцелевший случайно и сумевший ценой небывалых усилий, одолев и возникшие грозно-могучие горы и зиянье провалов, избежав ненасытных ночных пожирателей плоти, возвратиться в пока что нетронутый лес.
Где-то там, за разрушенным миром, за кровавым кошмаром, уничтожившим тысячи жизней, оставались родные, друзья. Оставались иль нет? Может, всё разгромили, смешали с землёй — и их трупы лежат в одной массе с исполинскими трупами тех, для которых мы — пища… А кошмар продолжался. Вновь гремело, воняло. А потом задышало вдруг жаром — и тяжёлая масса накрыла до этого вздыбленный мир. А закончился жар — и живое пространство с лесом, древогорами, пищей, кровом, защитой — стало камнем. Грандиозной равниной — может быть, без конца. Ни травинки на ней, ни куста. Не найти ни еды, ни воды, не укрыться от хищных гигантов, готовых сожрать. И громадные тени и грохот, а ночами стук лап ненавистных страшилищ, желающих пищи… Есть ли лес за проклятой равниной? Есть ли кто-то живой?