Я познакомился с этим человеком на борту галиона, шедшего в Европу. Как-то быстро мы с ним подружились — очень интересный был человек, обладал такими обширными познаниями в самых разнообразных областях, что я, обучавшийся медицине и богословию в Саламанке, следивший за новейшими открытиями и теориями, казался себе рядом с ним недоучкой. Жалким невеждой. Но он никак не демонстрировал своего превосходства. Простой был человек, добрый и внимательный, и, находя во мне заинтересованного слушателя, с удовольствием рассказывал о тайнах звёзд и планет, земли и неба, живого и мёртвого. Так безмятежно протекали дни нашего плавания — в учёных беседах в дневные часы и любовании звёздным небом в вечерние, — как вдруг все прервалось. Шторм. Ужасный шквал вдруг обрушился на наш галион — внезапно, из ясного неба. Недолог он был, но яростен, промчался и исчез, а за ним — выломанные из гнёзд мачты — ведь никто не успел спустить паруса, смытые за борт люди, а главное — крен: корабль кренился — неумолимо и безостановочно — видно, какой-то груз сдвинулся в трюме. Ещё немного — и те, кому повезло, — в воде; остальные — на дне — с кораблём. Но кому повезло больше — не знаю. Что лучше: быстрая смерть от удушья или медленная — от жажды — лучше не выяснять. Нам с Рамиресом удалось уцепиться за какие-то скреплённые доски и отплыть от тонущего корабля на безопасное расстояние. И мы видели, как барахтающегося капитана затянуло в воронку — и ещё нескольких. Но были и уцелевшие. Одни — на досках, на бочках, ещё на чём-то, другие — спасались вплавь. Мы не присоединились ни к кому — зачем? — чтоб потом жрать друг друга и пить кровь из вен для утоления жажды? Мы плыли своим путём — куда несли нас волны и ветер: навстречу жизни иль смерти — неведомо, и сие от нас не зависело. И потому мы лежали на досках и вели философские беседы, на сей раз — о жизни и смерти — о чём ещё говорить рядом с вечностью, разверзшейся перед нами, — или небытием? Рамирес рассказывал мне, как умирали философы, о достоинстве перед смертью. Да, перед смертью — можно. А перед жаждой? Если первую ночь мы смотрели на звёзды и могли говорить о старинных легендах, то вторую — молчали. Губы запеклись, и одна лишь мысль вертелась в мозгу, разрывая его на части: «Пить! Пить!» И вода — вот она, рядом. Нет, не вода — кровь, бурдюк с кровью — впиться в шею и пить, пить — и живительная влага оросит горло, потечёт по иссохшим жилам. Но это — Рамирес. Будь другой, я бы не выдержал. Но сейчас выход был. Единственный. И достойный. Я в последний раз взглянул на звёздное небо и поплыл. Куда — неведомо. К смерти. Скорой и неотвратимой — ибо сколько продержится на воде измученный жаждою человек — если прежде не сожрут его акулы? Да, умереть, но не омочить губы в крови Рамиреса — такой был выход, и я его избрал. Но провидение было со мной. Я проплыл немного — совсем немного, и вдруг под рукой ощутил песок — мель! Я встал на ноги и увидел землю. Рядом, в десятке шагов. Я закричал, и Рамирес откликнулся мне. И вскоре мы были на суше. А рядом — журчанье. Источник! Мы пили прохладную воду, и жизнь возвращалась в тела. И здесь же, на берегу, мы уснули, освещённые звёздами, такими же равнодушными, как перед нашей кончиной.