Остров. Вот чем оказалось наше пристанище. Точнее, не остров, а островок — небольшой, но вполне пригодный для жизни. И представилась мне идиллическая картина: здесь, вдали от людской суеты, мы будем жить и беседовать о мироздании — спокойно и возвышенно, питаясь плодами земными, произраставшими на острове в изобилие. Я поделился этими мыслями с Рамиресом, но увидел, что он не очень-то воодушевился. Ещё бы!.. Делить одиночество с таким скучным и необразованным собеседником, как я! Я понуро побрёл прочь. Он понял моё огорчение и остановил меня. Мягок был его голос и грустен: «Сядь и послушай меня. Ты напрасно обиделся. Мне тоже было бы очень приятно провести остаток дней своих здесь, на острове, с таким вдумчивым и внимательным собеседником, как ты. И с таким благородным человеком. Думаешь, я не понимаю, почему ты бросился в воду? Меня терзали те же мысли, и та же жажда мутила мой разум. И не знаю, чем это бы кончилось — смог бы я поступить так, как ты, или запятнал бы свою душу преступлением. А ты сумел. И потому ты достоин того, чтобы я открыл тебе тайну. Не только как человеку умному, стремящемуся к знаниям, но и как благородному — не по происхождению, а по духу. Ну, так слушай. Пятеро есть людей, знающих об этом. Четверых я видел — если их можно назвать ещё людьми — а ведь это мудрейшие люди на свете! Пятый — я. Ты будешь шестым. Я плыл в Европу — найти такого, как ты, и думал, что поиски будут длительными, многолетними, а они оказались недолгими. Ну, так вот. Слышал ты о Понсе де Леоне, искавшем источник бессмертия, а нашедшем лишь свою гибель? Ну конечно, слышал. А был другой человек. Не бессмертия он искал — мудрости. И услышал, что есть Книга Знания — в неизведанных землях, в бассейне Амазонки. Об этом ему рассказал один индеец — и о том, что принесли эту книгу боги, возникшие неведомо откуда и исчезнувшие неведомо куда. И в этой книге есть всё — вся мудрость, доступная человеку. И недоступная. Но читать её может лишь мудрый. Заповедали боги: „Если книгу сию прочтет мудрый — то опасность ему угрожает, если не мудрый — опасность грозит всему миру“. И было племя — охранителей Книги. Они решали, кого пустить, а кого — нет. И лишь раз нашёлся человек, решившийся прочитать эту книгу. Мудрым он был, славился у многих племен, как искусный целитель. И пустили его охранители, и прочитал он Книгу. Посидел, подумал, пролистал её ещё раз, потом, видимо, понял что-то — и мгновенно выхватил острый нож и вонзил себе в грудь. Искусный он был целитель, умел лечить раны — и знал, куда их наносить. Он умер мгновенно. С тех пор никто не решался открыть Книгу. Так рассказал индеец. И тогда этот человек решился. Знаний он жаждал, знания были целью его жизни. И что стоила жизнь без знания? А здесь — Книга, оставленная богами. Книга, хранящая мудрость. После прочтенья — умрёт? Ну что же. Жить, зная, что есть такая книга, а он не сделал попытки её прочитать — невозможно. И он отправился в бассейн Амазонки. В экспедицию. Почти один — точнее, вдвоём — с ним был ученик его — молодой, лет двадцати, но тоже стремящийся к знаниям!» — «А как имя этого человека?» — я спросил, думая, что оно очень известно — не так-то много найдется людей, способных отправиться в леса Амазонки за знаниями. За золотом — пожалуйста. Но за знанием — нет, и мне было интересно узнать имя такого человека. Рамирес усмехнулся: «Имя? Забавно, что ты вспомнил об именах, но имя этого человека не играет здесь роли. Да и для него тоже — сейчас. Лучше послушай дальше. Да, так вот — и они вдвоем — ну, ещё с проводником-индейцем и несколькими носильщиками — отправились в те леса, где до них не был ни один христианин. Труден был путь и опасен. И не раз нападали индейцы, но проводник говорил им что-то, указывая на него, и уважение и восторг проступали на лицах дикарей, и пропускали они путешественников, дав еды и воинов для охраны. И они пришли. Охранители встретили их. Проводник о чём-то говорил вождю, тот слушал внимательно и задавал вопросы, глядя на двух усталых людей. Позже проводник рассказал, что расхваливал мудрость этого человека, и, показывая на его доспехи, поразившие индейцев, говорил: „Разве может быть не мудрым человек, носящий такую одежду? А он в своём племени из мудрейших“. И те провели его к Книге. Прочитал он её, и горькое удовлетворение отразилось на его лице — удовлетворение человека, узнавшего истину и готового заплатить за это. Жизнью. Он пальцем поманил ученика, а остальных жестом отослал прочь. И знаками объяснил ученику, что надо делать. Да, теперь все они там — те, кто коснулись Книги. И ученик тоже. Второй. Да, так вот, ученик объяснил это проводнику, и лицо того становилось всё более серым — от ужаса. Он смотрел на человека, ещё державшего в руках Книгу, и тот жестами подтверждал: „Да, это так“. Проводник повторил индейцам — страшно ему было, но не мог он не выполнить приказ человека, прочитавшего Книгу. И вождь опешил — но тут же знаками показал, что должен делать — и тот, кто с Книгой, одобрительно кивнул. И с ним сделали это. А потом — через много лет — с его учеником. А дальше — с другими». — «И что же с ними сделали?» Рамирес нахмурился. «…Что сделали? Отрезали руки и ноги. И язык. И подвесили в хижине — в мешке, на верёвках, прикреплённых к потолку, так, чтобы не мог он коснуться ни стен, ни пола, ни потолка, и болтался в воздухе, посреди хижины. Так приказал он, и так было сделано». Мне стало не по себе. «Зачем же такой ужас? Такая жестокая пытка — я никогда не поверю, что человек сам себя обрёк на неё». — «У него был выбор. Между смертью и этим. И он выбрал это. И остальные. И я выберу, когда настанет время. И ты, думаю, тоже». — «Что! Никогда! Да я надеюсь, мне и не придётся выбирать — ведь все это сказки? Слушай, Рамирес, зачем ты так мрачно шутишь? Давай поговорим о чём-нибудь более интересном». — «Я не шучу. И я свой выбор сделал. Дослушай меня, а дальше уж сам решишь, шучу я или нет. Вот что сумел тот рассказать ученику — с помощью жестов и только жестов, порой указывая на Книгу, но закрывая текст — точнее, некоторые его части. Это была Книга Знания, и разное знание в ней было. И злое. На одной из страниц — имена духов тьмы. Шестнадцать имен. А написано, что их — семнадцать. Ты понял?» — «Ну и что? Да и вообще, на каком языке это было? Неужто боги писали по-испански?» Лицо Рамиреса немного прояснилось. «Хорошо, что ты задал этот вопрос. Я уж начал сомневаться в твоём уме. Особая это была книга, и язык — особый. Непонятные были буквы, но слова начинали звучать в голове и обретали смысл. Но забывались, почти все, и вспоминались, лишь если прочтёшь всю книгу, от начала и до конца. Я читал — всю, кроме той страницы, — и не помню, о чём это было. Ну а теперь подумай про имена злых духов, и поймёшь, почему так казнили себя прочитавшие». Я подумал и понял. Не сразу, но всё-таки разобрался. Шестнадцать имен — вот в чём тайна. А должно быть семнадцать. Значит, одно не дописано. Ну и что? Я спросил у Рамиреса, и он объяснил: «Это не просто имена. Это — слова власти. Сказав его, вызовешь — или создашь — духа, злого и страшного. И что будет — никто не знает. Даже Книга. Но там сказано, что если не читавший Книгу случайно произнесет имя, то это будет лишь слово — пустое и лёгкое; а тот, кто прочёл имена, не сумеет их произнести». — «А зачем тогда эти имена?» — «Для знания. А произнесение — для могущества — или для зла. А знание выше могущества, и исключает зло — высшее знание, то, что в Книге. Но семнадцатое имя! Его не прочли, а значит, могут произнести. Любое слово, сказанное прочитавшим Книгу, может оказаться именем — и принести гибель всему! И потому он должен молчать — или умереть: смерть — самый надёжный способ молчания. Но он не хотел умирать! Не для того он стремился к познанию, чтоб умереть, не успев насладиться мудростью. И он лишил себя дара речи. И дара письма. Но не дара мысли. Ни слова нельзя было произносить — и жестами объяснил он ученику, что делать. А слова — каждое могло стать последним. И даже — первое слово, произнесённое им, станет именем духа, до тех пор безымянного, — кто-то из тех, кто висит рядом с ним, выдвинул такую гипотезу. Так это или не так — кто знает? Но слов произносить нельзя — тем, кто читал Книгу». Я невольно улыбнулся — уж больно нелепый вопрос захотелось задать, даже слегка непристойный — но всё же необходимый. «Но ведь даже без языка можно издавать звуки — и ртом, и другими частями тела». — «Можно, но это лишь звуки — не слова. Слова могут быть либо написаны, либо произнесены — но членораздельно. А он не может ни то, ни другое. Не красней — я понимаю, что ты хочешь спросить. А струёй, льющейся из тела — не так ли? Увы, приходится задавать и такие вопросы. Да, мог бы, но под ним — чаша с водой, прикреплённая к мешку — а вода не держит слова — знак исчезает, не появившись. Но на всякий случай — в таком деле надо учитывать всё — стоящий рядом индеец при этом трясёт мешок — и уж тут никаких слов не напишешь, а если вдруг, по нелепой случайности, это произойдёт, то они будут написаны двумя — индейцем и им — а значит, не будут иметь силы». — «А подвешенный мешок — это чтобы, взяв палочку в зубы, не написал на земле?» — «Совершенно верно». — «А если он захочет умереть?» — «Он не сможет. Никто не посмеет убить читавшего Книгу — только он сам. А он этого не сделал, когда мог, а теперь не сумеет, пока смерть сама не придёт за ним, а она пока не пришла ни за одним из висящих. И висят они, и смотрят в глаза друг другу, и не могут сказать ни слова, а лишь пережёвывают свою мудрость, а нужна ли она им сейчас — кто знает?» — «И ты не спросил?» — «Как я мог? Убить читавшего Книгу я б не посмел — да мне б и не дали — а увидеть ответ: „Да“ — кивок головы — и не помочь — как жить после этого? Ничего, скоро узнаю. А потом и ты — если захочешь, конечно». — «И ты решишься на такое? Стать обрубком, висящим в мешке — немым обрубком?» — «А что же мне делать? Всю жизнь я искал знания, и вижу, что всё, что нашёл я, и всё, что найду ещё, — лишь крохи по сравнению с Книгой. А что моя жизнь без знания? И я решился — давно, ещё когда меня нашёл четвёртый. Так же, как я тебя. И беседа была похожей — правда, не на пустынном острове посреди океана, — Рамирес усмехнулся, но тут же вновь стал серьёзным и продолжал. — Нельзя говорить людям об этой книге. Но нельзя, чтобы гибло знание. И потому тот, кто хочет узнать, приходит туда с учеником — человеком, которому верит, с человеком, стремящимся к знанию, готовым на все ради знания — кроме зла. И встречают его охранители — торжественно, словно бога, и склоняются перед ним — а потом поят травами. И он засыпает. Теряет сознание — иначе б не выдержал боли. Что усмехаешься? Да, и не от таких ран умирают — ты обучался медицине, знаешь. Но ни один из четырёх не умер — таково, видно, действие Книги. Да, и потом просыпается — в мешке. И ему дают Книгу. Листают её перед ним, сами не глядя. Рассказывают: один попытался взглянуть — и тут же получил стрелу в спину. А потом его съели — каннибалы, что ж делать? Ученику тоже дают прочесть Книгу — всю, кроме страницы про духов. И он понимает, какая тут мудрость, — но тут же всё забывает — так уж устроена Книга. Но знает — не успокоится, пока не прочтёт всю. И отправляется искать ученика — чтоб не пропало знание. Я нашёл тебя. Думай — ты можешь отказаться». Он ушел вглубь пещеры и завозился, устраиваясь спать, — уже наступила ночь. Я тоже лёг, закинув руки за голову, и смотрел в потолок — но не видел ничего, даже тьмы. Мешки стояли перед глазами — мешки! И головы торчали из них, и плакали, и молили о смерти — но бесстрастные лица индейцев были вокруг. А порою страж тряс мешок, и болталась голова — беспомощно и жалко, и брызги слёз капали на землю, образуя таинственные знаки. Безумцы! Подвергнуть себя такой пытке — пожизненной, нескончаемой пытке! Висят умнейшие люди — напротив друг друга — и слова не могут сказать, и ещё больше от этого их одиночество. И себя я представил в мешке, и в страхе ощупывал свои руки и ноги, желая убедиться, что они на месте — а потом засыпал — на мгновение — и просыпался, и вскрикивал — слава богу, я мог кричать — и снова ощупывал себя. Так прошла ночь — страшная ночь, но не самая страшная в моей жизни. Наутро Рамирес увидел меня — и всё понял. Он мог бы не задавать вопрос, но всё же задал — и ответом было: «Нет». Он был молчалив в этот день, да и мне не очень-то хотелось разговаривать. Так что славная идиллия получилась у нас на этом тёплом острове, под лёгкое журчание источника. И новая ночь, и опять — мешки. И головы. И имя снилось мне — семнадцатое имя, неведомое, но страшное. Оно было везде — и нигде, оно было ничем — и всем. В каждом слове скрывалось оно, и безъязыкие головы пытались шепнуть его, и гримасы искажали их лица — чудовищные гримасы, недоступные человеческому воображению. И к моему уху тянулись их губы — запёкшиеся и алчные — то ли шепнуть хотят, то ли вцепиться. И шарахался я от них, а они приближались — всё ближе, ковыляя в своих мешках, и тянулись ко мне, и смеялись — беззвучно и мерзко. И губы их шевелились, как громадные червяки, извивающиеся на бледных, измождённых лицах, — и уже склизко и влажно касались меня. И руки мои метались, отшвыривая их прочь, от себя, подальше — и я просыпался, кричал — и видел пещеру и тёмный свод над головой — и засыпал. Где сон, где явь — я не знал. Пещера — или хижина, и я в мешке и нечем шевелить — и тут ощущал я свои руки — и кошмар исчезал ненадолго. Так промучился я эту ночь. А проснувшись — не увидел Рамиреса. И никогда больше не видел. Лишь следы. К берегу они вели и обрывались там. Неужто он бросился в воду — как я когда-то два дня назад? Но зачем? Ведь надежда была — что подберёт нас корабль, и вернётся он к своим мудрецам. Без меня — но найдёт другого. Корабль? Я вгляделся в пространство. Лёгкое облачко плыло вдали — на горизонте. Облачко — или корабль — паруса? Неужто здесь было судно, и Рамирес уплыл — один? Да, возможно. И он был прав. Наверное, понял, что я буду мешать ему — нельзя допустить, чтоб такой человек превратился в обрубок, висящий в мешке! И потому он уплыл — без меня. И не сказал, что на острове есть ещё человек. Он был прав, и я на него не в обиде. И я долго кричал вслед уплывавшему облачку — но бесполезно. Как-то прошёл этот день. А потом была ночь — страшная ночь — самая страшная в моей жизни. Головы — да! Но мне снилась и Книга. Мудрость веков была в ней — та, о которой мечтал я всю жизнь, та, которую хотел я познать. Но упустил — навсегда. Искать крохи, когда потеряно целое, — зачем? И в эту ночь я видел всю свою жизнь — ту, какой она стала. Ни смысла больше в ней не было, ни цели — ничего. А что может быть страшнее? Через два дня корабль снял меня с острова. Я пытался найти Рамиреса, наводил справки — но бесполезно. А потом перестал. Ну, спасибо, сынок, что поставил стаканчик старому человеку. Ну, это за здоровье Рамиреса! А этот — за обрубки в мешках — забавно, а? Ха-ха! Ну а ещё? Не угостишь? Жадный ты, сынок, — ну, пойду к другим — надо же выпить за Книгу!