Сколько смелых стремилось туда! Не вернулся никто. И настал мой черёд. Должен, должен я знать, — есть ли что-то за этой проклятой пустыней, за землёй, обратившейся в камень! И пошли мы вдвоём — я и друг. У него там — любимая — может, ставшая трупом, — или трупа давно уже нет. Я же — с целью иной: разлучённых — свести, потерявшим часть мира — вернуть эту часть — и узнать, есть ли мир за безжизненной каменной твердью. И мы двигались вдаль — и не медленно и не поспешно — чтобы силы остались — но чтоб всё же куда-то дойти — если есть ещё это «куда-то». И вокруг — ни былинки — лишь камень — твёрдый, страшный, сухой. Ни защиты, ни крова — и как страшно без них!
И вдруг — вопль! Друг кричал. Я — к нему. Двое шедших до нас. Два раздавленных панциря. Тел уже нет. Я сильней ещё ощутил нашу хрупкость. Возвратиться назад? Мы не так ещё много прошли. Но позор перед всеми… Да на всех наплевать! Но позор пред собой!.. Нет, я должен достичь! И — вперёд! — лишь вперёд! Друг — назад. «Стой!» Преградил ему путь. «И не стыдно тебе? Там тебя, может, ждёт… Дни и ночи не спит, и не знает, ты жив или нет. А ты струсил и хочешь назад. Не пущу!» От стыда иль от страха он послушал меня. И мы снова — вперёд. Вдруг громадное что-то упало с небес и взлетело опять — и я понял: лишь чудо спасло. А громадины били о землю опять — и не спрячешься — нет здесь щелей. Миг — и всмятку на камне. «Нет, вперёд!» И хоть камень дрожал от ударов громад, хоть ничто б не спасло, попади они в нас, — расстоянье от дома росло. А до мира за камнем? Да и есть ли тот мир?
Тишина. Прекратилось паденье громад. Так быстрей же, быстрей! Коль дано нам затишье — устремимся вперёд. Может, смелым — удача?
Шорох, шум — и в прыжке — исполин, пожиратель, ужас дней и ночей, истребитель живущих. И — ко мне! Не спастись! Только зверь на мгновенье застыл, и глаза — на меня и на друга. Тот крупней — и, наверно, вкусней! И сытней. Хоть чудовищу — только на зуб. И подумал на миг: «Зверь! Ешь его, не меня! Вот он рядом — вкусней и сытней!» …Хоть чудовищу только на зуб — но отсрочить хотя бы чуть-чуть!.. И, как будто по мыслям моим, зверь рванулся к нему. И, в душе облегчённо вздохнув, вдруг я понял всю низость свою и вскричал, разрывая себя: «Нет, не надо!» А друг бросился прочь — с невозможной, немыслимой скоростью — и представить нельзя, что бывает такая! И кричал я: «Быстрей!» Но напрасно, напрасно! Зверь всё ближе к нему — и догонит вот-вот!
И схватил его зверь. Треснул панцирь, бессильный пред мощью зубов — и один я, один! А мгновенье ещё — и не будет меня. Но мгновенье дано, чтоб терзал я себя, вспоминал, как вскричал: «Не пущу!» Я — виновник погибели друга. Я, предавший его. Но сейчас искуплю… Не хочу искупать! Но уж рядом громадная пасть, мерзкий запах, сверканье зубов. И вдруг с неба — удар! Исполинское тело накрыло врага, тот рванулся — и — бой! О, как страшно смотреть на сраженье гигантов, да ещё понимая: коль заденут — останется мокрое место… Торжествующий крик! Исполин победил. Поднял тело врага и понёс — видно, жрать. Друг отмщён! Только толку-то в том? Мне ж — вперёд и вперёд — и не видно земли — только камень. И ещё сколько будет врагов! … Не достичь!
И опять слышен шум и удары о камень. И громадная масса уже надо мной — и — конец! Только рядом упала она — и неведомой силой оторвало меня от земли. Два сверкающих глаза — каждый больше меня — и раскрытая пасть. Этой пастью за пару глотков проглотил бы он зверя, убившего друга! …Я зажмурил глаза. Вдруг какая-то сила рванула меня ещё выше. Ещё больший гигант. Ну зачем ему мелочь такая! Съел бы лучше того, из чьей пасти так яростно вырвал меня.
–
Отец вырвал улитку у сына и швырнул за дорогу, в траву.
Не выношу парочки в музеях! Обидно, когда художник — только прелюдия к чему-то другому, призванная показать «культурность». Ханжой не являюсь, к другому отношусь положительно — но для искусства подобный подход оскорбителен. Я произнёс это громко — уж больно откровенно вели себя эти двое — но произнёс по-русски — так что вряд ли они меня поняли — но закивали и на каком-то языке явно стали выражать согласие и восхищение. Потом приветливо помахали руками и пошли в другой зал. Я тоже собрался уйти — вроде, не на что тут смотреть — какой-то третьеразрядный художник — только вдруг из угла: «Подождите, пожалуйста!» — и, как ни странно, по-русски. В этом богом забытом итальянском городишке. Да ещё без акцента. Я обернулся. Смотрительница зала. И лицо — смутно знакомое — будто недавно встречал. Где? Когда? Почему? Не очень уж молодая, есть неправильность черт — но такая значительность в ней и такое сияние глаз!.. Нет, конечно же, не для меня. Видно сразу. Просто — внутренний свет.