«Удивились, услышав тут русский язык? Да, в таком захолустье — а есть два человека, говорящих на нём. Вы не в счёт — вы пришли и ушли. Я бы тоже — пришла и ушла». Как-то это сказала — со вздохом — словно оценивая свою жизнь — не то сожалея, не то принимая. «Вы сказали про парочки?.. В чём-то вы правы. А ведь я сюда тоже пришла не одна — только годы назад. И осталась одна» …Помолчала. Я не стал прерывать тишину. Коль захочет, то скажет. Нет? — зачем в душу лезть? Но потом ощутил: ждёт вопроса. И спросил: «Почему?»
«Почему?.. Мы и вправду пришли, собираясь заняться другим. Здесь — проездом. Заглянули в музейчик — отчего бы и нет? Дальше план — ресторан, номер на ночь — и на поезд — и в Рим! Средоточье искусств. Только он вдруг застыл у картины. И не сдвинуть никак. Час стоит, два стоит — и — никак! И не видит, не слышит меня. Хорошо — закрывали музей. Свет погас — и пришлось уходить. Только он — хоть со мной — но один. И в гостинице — смотрит в пространство — и не видит меня. И наутро — в музей. Я — за ним. И опять — у картины. И стоит, и беседует с ней.
Вот так и остались. Правда, каждый отдельно. Не скажу, что остаться легко. Но сумели. Когда математик с мировым именем — не из первой десятки — но из сотни-другой — хочет стать здесь учителем в школе — причём знает язык — это городу лестно. А сидеть в этом зале за такую зарплату, без претензий на большее — автору нескольких книг по искусству — это тоже им лестно». — «Так вы всё-таки вместе?» — «Нет. И он даже не знает, что я здесь. Каждый день входит в зал, видит только картину. А я вижу его. Вот и вся моя жизнь… Нет, не вся!» — и глаза вдруг сверкнули, и я аж отшатнулся. А она быстро, резко — в какую-то дверь, и мгновенно — оттуда с огроменным талмудом в руке. Я открыл, пролистал. Опыт есть: по трём фразам, по ссылкам, по общей структуре в состоянье понять: очень умный глубокий, блестяще написанный труд о художнике, имя которого знает, наверно, десяток людей во всём мире — плюс, конечно же, местные жители. Но прочтут такой труд — и он станет известен… Или стал? «Нет! Есть три экземпляра — распечатала и переплела. И не знает никто. Ведь художник — мой враг! Своим вымыслом отнял его… И люблю живописца, люблю! Я же вникла в исканья, понимаю стремление ввысь!.. Но талант слабоват. А ему б — рафаэлеву кисть!.. И немного Эль Греко. И вся книга моя — расшифровка того, что не сделала кисть. Да, издать — и направятся толпы сюда… Не хочу! Сжечь хочу! Керосином облить бы — и сжечь!..» — в светлом озере глаз — вдруг такое бесовское пламя!.. «Ну, конечно же, нет! Просто он каждый день прибегает сюда, и картина — его. Больше вряд ли кому-то нужна. Бросят взгляд — отойдут. Он стоит же часами и смотрит. А появятся толпы народу — заревнует ещё… Не хочу!» — «А картина-то всё же какая?» Повела. Показала.
Женский образ. Сияют глаза. Вся открыта и миру, и духу. Хочет их и принять, и отдать, оживляя любовью. Удивительный образ — не по силе художника — но желанью сказать. Мастерство слабовато — и, пожалуй, не будь я настроен беседой — прошёл бы, не глядя… А вот он — не прошёл.
Я увидел фигуру, идущую прямо к картине. Мы вдвоём отошли, чтоб ему не мешать. Он стоял и смотрел — и я видел, как свет устремлялся из глаз — и глаза на картине отвечали ему. И рождался в них свет — столь желанный творцу — но не созданный им.
Вот же он, этот свет! Он же рядом, он здесь! Я взглянул на стоящую рядом. И при всей непохожести черт в ней был образ, не созданный кистью — но желаемый духом художника. И глаза — не черны, как на глади холста, а сияют, как ясное небо. Небо юга? Нет, севера — без пылающей яркости красок, но с такой чистотой, глубиной…
Вот он образ, искомый творцом, но не созданным им. А она создала. Устремленьем. Любовью. Трудом.
Я склонился к руке и коснулся губами, и за эту же руку повёл — к человеку, стоявшему возле картины. И коснулся плеча. Как сомнамбула, он отшатнулся — и увидел свет глаз. И вошёл в этот свет.
Я отдал им поклон, незамеченный ими, — и ушёл, тоже чувствуя свет.