309 Один из самых ярких примеров значения личности, которые сохранила для нас история, – это земная жизнь Христа. Как известно, действенный противовес мании величия, сжигавшей не только императоров, но и каждого римлянина (civis Romanus sum[105]), возник именно в христианстве, которое, между прочим, было единственной религией, подвергавшейся подлинным гонениям со стороны римлян. Противостояние проявлялось везде, где поклонение цезарю вступало в противоречие с христианством. Но, как мы знаем из фрагментов Евангелий, повествующих о психическом становлении личности Христа, это противостояние имело место и в душе основателя вероучения. История с искушением в пустыне ясно раскрывает природу психической силы, с которой столкнулся Иисус: искусителем был не кто иной, как опьяненный властью дьявол господствующей психологии. Этот дьявол олицетворял объективную психику, подчинившую себе все народы Римской империи; вот почему в попытке сделать из Иисуса цезаря он посулил все царствие земное. Повинуясь внутреннему зову своего призвания, Иисус добровольно подвергся нападкам империалистического помешательства, охватившего всех – и победителей, и побежденных. Тем самым Он познал природу объективной психики, повергшей весь мир в страдание и породившей стремление к спасению, нашедшее выражение даже у языческих поэтов. Вместо того чтобы подавить этот психический натиск или позволить ему подавить Себя, Он отдался ему сознательно и его воспринял. Так цезаризм, завоевавший мир, трансформировался в духовную монархию, а Римская империя – во вселенское и неземное царство Божие. В то время как весь еврейский народ ожидал в качестве мессии империалистически ориентированного и политически активного героя, Иисус выполнил мессианское предназначение не столько для Своего народа, сколько для всего романского мира и указал человечеству на древнюю истину: там, где правит сила, нет любви, а там, где царит любовь, сила не имеет значения. Религия любви была точным психологическим слепком римского культа власти, но с противоположным значением.
310 Пример христианства, вероятно, лучше всего иллюстрирует абстрактные рассуждения, приведенные мною выше. Уникальная жизнь Христа стала священным символом, ибо она есть психологический прототип единственной значимой жизни, то есть жизни, стремящейся к индивидуальной реализации – абсолютной и безусловной – своего собственного особого закона. В этом смысле мы можем воскликнуть вместе с Тертуллианом: anima naturaliter сhristiana![106]
311 Обожествление Иисуса, как и Будды, не удивительно, но свидетельствует о той чрезвычайной ценности, которую человечество придает этим героическим фигурам и, соответственно, идеалу личности. Хотя в настоящее время кажется, будто слепое и деструктивное господство бессмысленных коллективных сил оттеснит идеал личности на второй план, это лишь мимолетный бунт против мертвого груза истории. Как только революционные, неисторические и, следовательно, некультурные наклонности подрастающего поколения насытятся разрушением традиций, будут найдены новые герои. Даже большевики, чей радикализм не вызывает сомнений, забальзамировали Ленина, а Карла Маркса сделали спасителем. Идеал личности – одна из неискоренимых потребностей человеческой души, причем самые неподобающие идеалы отстаиваются фанатичнее всего. Так, поклонение цезарю было неверно истолкованным культом личности, а современный протестантизм, критическая теология которого свела божественность Христа к нулю, нашел свое последнее прибежище в личности Иисуса.
