Я открыл глаза, обнаруживая себя перед створками лифта. Пришлось сделать шаг вперед и вздохнуть глубже, нажимая на самую верхнюю кнопку. В замкнутом пространстве лифта передо мной развернулась целая история, окружавшая Надю последние сутки. Запаха геля для душа я не уловил. Она не мылась. Если бы этот самец её взял, она бы оттиралась так, что никаких бы запахов не осталось…
Лифт открыл створки, и Надя уже шагнула в коридор, когда я придержал её:
— Не тот этаж. — И нажал нужный и повернулся к ней. — На каких условиях твой тиран отпустил тебя сюда работать?
Она застыла, парализованная услышанным.
— Забавляешься? — поинтересовалась глухо, изо всех сил делая вид, что мой вывод ее поразил.
— Не могу по-другому, — соврал я, глядя ей в глаза.
Наверное, сейчас я бы мог понять её «зверька». Надя прекрасна, когда загнана в угол. Её глаза влажно блестели, рот приоткрыт, а напряжение, прошедшее по телу, выдавало крайнюю степень включения в происходящее. Ничто так не обостряет реальность, как необходимость выжить. Но от этого быстро устаешь.
— Ты перепутал пациентов, — хрипло прошептала она и вышла из лифта, уже не уточняя, тот ли этаж…
Неужели так заметно, что я настолько ущербна?
Я смотрела на Вереса, пока он читал карту пациента, стоя над койкой, а сама пыталась собрать себя изнутри и подпереть обломками стержня все, что от меня осталось.
Нет, этот Бесовецкий просто нечто… Он привык из всего выжимать информацию, а на людей ему плевать. Главное — объяснить все, что мало мальски интересно? Вот и сейчас он стоит и хмуро пялится на пожилого мужчину, который сбивчиво рассказывает о первых симптомах синдрома, ставшие для него полной неожиданностью. А я не знаю, чего ждать. Что он спросит? Или просто молча выйдет из палаты, ничего не объяснив?
— Сначала стали появляться кровоподтеки по телу, — рассказывал пациент, — потом — меня увезли на скорой с внутренним кровотечением…
Говорить ему было трудно, так как нескольких зубов спереди не хватало — особенность развития болезни.
— Мне нужно вас осмотреть, — пошевелился Бесовецкий и направился к тележке за перчатками. — Раздевайтесь.
Я деликатно отвернулась и случайно задержалась взглядом на Вересе. Ещё в кабинете, когда он стянул футболку вместе с толстовкой, я вылупилась на его выраженную мускулатуру под этим мешком, который он предпочитал носить. Сложно было представить, что под его одеждой обнаружится такое тело. А сейчас я задержалась взглядом на движении его рук, рисунке мышц и вен, оплетающих его запястья и пальцы. Казалось, что он не перчатки надевает, а укрощает силу, рвущуюся из него. Или злость. На всех.
Он прятался ото всех. Не просто так его притащили вчера под таким конвоем. Они все знали, что под его толстовкой. Но мне никто ничего объяснять не спешил. Меня ему будто на съедение отдали. Только за что? За ошибку?
Я так засмотрелась, что не успела отвернуться, когда Верес вдруг поймал меня за этим занятием. Ничего не оставалось, как сделать вид, что задумалась.
— Меня столько раз осматривали, — сетовал пациент, — какой в этом смысл? Все становится только хуже… Вы не знаете, что со мной и как это лечить.
— Если ничего не делать, лучше точно не станет, — бросила я из-за плеча. — Верес Олегович вас ещё не осматривал. Пожалуйста, содействуйте.
— Вставайте, — холодно приказал Бесовецкий пациенту.
— Я почти не могу…
— Встаньте, насколько можете. — Я слышала, как мужчина пыхтит, пытаясь выполнить приказ. А Верес не собирался останавливаться на достигнутом: — Рассказывайте заново, что было накануне появления первого кровоподтека…
— Я же говорил…
— Ещё раз проговорите, — жестко перебил он.
— Да кто вы такой?! — взвизгнул пациент. — Сколько вам лет? Ко мне теперь студентов-практикантов водят посмотреть на редкий случай и поиздеваться?! Вызовите ко мне Краморова! Я не буду работать вам бесплатным пособием!
Я думала, на этом мы развернемся и уйдем. Но снова ошиблась. Когда я резко обернулась на громкий протест пациента, увидела, как Верес держит его за шкирку, ставя на трясущиеся ноги, и рассматривает так, будто он ветеринар и протесты глупого животного в его хватке — последнее, что имеет значение.
— Зрачки расширены, дистрофия мышечной ткани, повышенное потоотделение, тахикардия, аритмия и нарушение функций выделительной системы, — холодно констатировал он. — Гиперрастяжимости кожи у него нет.
— Откуда тогда кровоподтеки? — шокировано поинтересовалась я.
— Что по нему собрано? — как ни в чем не бывало поинтересовался Бесовецкий, опуская пациента на ноги и направляясь к мусорному ведру.
— Какого чёрта вы себе позволяете?! — вопил мужик.
— Он ещё может стоять, — заметила я обреченно.
Бесовецкий обернулся, окинул пациента взглядом сверху вниз, и тот осел на койку, обливаясь потом:
— Мне плохо, — просипел он, хватаясь за грудь.
Я кинулась было к нему, но Верес меня перехватил железной хваткой, продолжая наблюдать, как мужчина заваливается на спину.
— У него может быть приступ, — процедила я, дергаясь, но Бесовецкий держал меня, не напрягаясь.
