— Нет у него приступа, — констатировал он. — ЧСС сто десять, аритмия прошла.
Пациент и правда уже оперся на локти и посмотрел на нас с ненавистью:
— Вон пошли из моей палаты!
— Как ты понял, что у него нет приступа? — первое, что спросила я, когда мы оказались в коридоре. — И ЧСС… На нем же нет датчиков…
Но Верес не снизошел до ответов. Развернулся и зашагал в сторону следующей палаты.
— Утренняя пациентка лежит в этой палате, — указала я на двери, мимо которой он прошел.
— Она вне выборки, — бросил он, не оборачиваясь.
— Как?
— У нее — классический синдром Элерса-Данло, а не искусственно вызванный.
— Да как ты это понимаешь?! — взорвалась я. — На основе осмотра? Ты за компьютером просидел всего ничего!
— Спроси у Краморова, как я это понимаю, — зло процедил он и толкнул следующие двери.
Я направилась следом.
Что-то Краморов сильно поспешил, связывая нас с Надеждой в один узел. Я не мог на каждом шагу думать о том, что она понятия не имеет, кто я такой. Чего он добивается? Чтобы я нарушил правила поведения с людьми и подставился? Под сотнями камер, которые тут натыканы на каждом углу, это будет несложно. А потом что? Козырять записью в случае чего? И я сам согласился в этом участвовать.
Низковато для Краморова.
Но все равно надо быть осторожней и хвататься за стетоскоп в следующий раз перед тем, как определять ЧСС на слух.
— Зачем тогда она тут лежит и числится среди троих пострадавших пациентов? — спросила Надя, догоняя меня в коридоре.
— Чтобы нас протестировать, — хмуро прорычал я. — Как вариант.
Я встал возле очередной палаты, прислушиваясь. Надя оперлась рядом о стенку, запрокинув голову и устало прикрыв глаза, а я скользнул взглядом по ее длинной шее и ее изгибу. И едва не захлебнулся слюной. Но даже отвернувшись, я чувствовал, как Надя напряглась. Она боялась, что все это не для нее. И что ей придется уйти.
Какой интересный пасьянс получается. Мне теперь ее не отпустить. И с ней такой остаться тоже не выйдет. Какое решение себе видит Краморов? Давить на необходимость адаптировать Надю бессмысленно. У Краморова задница горит с этим делом, а он, уверен, ни на шаг не приблизился к хоть сколько-то удовлетворительному результату.
— На сегодня хватит осмотров, — заключил я. — Мы прошли очередной тест.
— Это был тест?
— Видимо, моей неотразимости Краморову мало, чтобы допустить работать в команду.
Я направился к лестнице. Надя не отставала, и вместе мы без стука ворвались в кабинет Краморова. Но он снова ждал. Показалось, что он вот-вот скажет что-то типа «Вы точно по расписанию!», но он лишь молча вздернул брови в ожидании.
— Бледную немочь можете исключить — она выборке не принадлежит, — припечатал я. — А если судить по реальному пострадавшему, времени у вас на тестирование моей профпригодности больше нет. Они все скоро начнут умирать. И, кстати, то, что вызывает генетическую поломку, вполне дозируется, как радиация. Степень тяжести у пациентов зависит не от их исходных данных, а от дозировки вещества, вызвавшего поломку.
Я развернулся и зашагал к двери.
— Верес, подожди, — послышалось хмурое позади.
Я обернулся, встречаясь взглядом с Краморовым. Он хмуро на меня смотрел, нетерпеливо подергивая пальцами, лежавшими поверх стола. Ему было очень тяжело в безвыходной ситуации, которой он пытался управлять. И меня ему нашли слишком поздно. Наверное, ради облегчения я бы сделал даже больше, чем ставку на наш сомнительный дуэт с Надей. Может, он и сделал. Но знать этого не хотелось.
— Почему ты считаешь, что времени мало? — хмуро потребовал Краморов.
— Потому что выделительная система одного из пациентов стремительно отказывает. Утренние показатели вчера были значительно выше сегодняшних, динамика резко ухудшилась, несмотря на все ваши попытки, и… — я скрипнул зубами, проглатывая тот факт, что от пациента прет аммиаком так, что глаза слезятся. Но чувствую это лишь я. — … другие наблюдения.
— Восемь человек сегодня уже умерли, — неожиданно сообщил Краморов. — Мне только что звонили.
В кабинете повисла тишина, которую я поспешил нарушить:
— Вы проиграли. У вас нет времени кого-то ещё спасти.
— Но должно быть время приготовиться к новому удару, — возразил он.
— После заражения прошло больше трех месяцев. К сожалению, что-то вынюхать уже сложно. А так — вариантов много. И один из них — признать, что ничего не поделать. Как и в случае с классическим синдромом Элерса-Данло.
Он кивнул:
— Ладно. Идите.
— На что Краморов надеялся? — безжизненно поинтересовалась Надя, когда мы вернулись в кабинет. — Что ты должен был сделать?
— Ты же его лучше знаешь, — огрызнулся я, направляясь к окну.
Вся эта ситуация раздражала. Вернее, раздражало то, что я всеми силами пытался углубиться в медицинское расследование, а выходило только слегка намочить ноги.
