25. Но, говорят, сверх того, что он не соблюл обещаний им, он грешил, давая как можно больше некоторым людям недостойным». И они называют то и другое определенное лицо. Но если бы он им дал и втрое столько, он поступил бы справедливо. Ведь он отдавал то, чем был в долгу. В самом деле, кто не знает, что оба эти человека были гаванью Олимпию, убежищем, утешением, усладою, поводом к веселью, лекарством от печали? 26. Так презрев собственные интересы и посвятив жизнь служению его желаниям и всецело отдав ему свое внимание, они превзошли всякую заботливость: родителей, детей, братьев и, сверх того, слуг, так как они трудятся больше этих и добровольно выполняли для него обязанности тех, больше утехи находя в удовольствиях его, чем в собственных, в мольбах своих поставляя его интересы впереди своих. 27. Итак, видя это, и считая это, и радуясь этому ежедневно, как должен он был поступить? обидеть в завещании и людей, которые не таковы были в отношении к нему, оставить в бесчестии? По справедливости его отнесли бы тогда к числу неблагодарных, так как сам он получал облегчение в их трудах, а в пору, когда мог отблагодарить их, с охотою игнорировал, кто кого больше имеет права на большую получку. В таких случаях надо ведь принимать во внимание не родовитость, а любовь, усердие, бдение и труды, и не ту известность, какая приобретена человеком какой либо должностью, но то, кто кого благосклоннее, кто кого пригоднее, кто более испытан в соучастии в делах, способных служить пробой и показанием личности. 28. Спроси, что заставляло и Ахилла плакать и не давало ему спать. Не знатность умершего припоминалась ему, но суда и войны, что перенесли они вместе в плаваниях и при опустошении городов. А эти люди не были сотоварищами ни в плавании, ни в войне, — не было в тому необходимости —, но один управлял у него домом, дело трудное, другой, нимало не уклонялся от исполнения его распоряжений и, быстро повинуясь его мановениям, чуть не сроднившись с ним [4], не тяготился даже когда его звали ночью, и он отгонял скуку, сидел рядом и врачевал вместо того, чтобы спать, растянувшись на ложе. 29. Поэтому, если бы он сделал их хозяевами и всего состояния, по справедливости это должно бы было вызывать восхищение. Ведь нрав сильнее всяких кровных связей располагает в привязанности. Любя, никто не способен причинить вред любимому, рука же отца, случалось уже, убивала сына, и рука сына — отца. Нечего говорить об отказах от сыновей и о тех сыновьях, какие заставляли голодать родителей. Вследствие того, что подобает в таких случаях выводить суждение, принимая во внимание самые факты, законодатель дает место в наследстве и добродетели рабов. Таким образом, ему может быть вменено в вину скорее не то, что он дал тому лицу больше, чем подобало, а то, что он убавил его долю, сравнительно с тем, что следовало.
{4 μονονον σνμπεφνχώς, здесь с иным оттенком смысла, чем ерр. 367. 410, см. т. I, стр. XXVII, XXXVI.}
30. Ведь так было и со стороны матери. Нашедши, что опорою дома является Олимпий, а Миккал не таков, — достаточно так выразиться [5], одному она дала больше, другому меньше, не прибавив к дару каких либо условий и не унизив этим получившего, но предоставив ему использовать дарованное по его полной воле. Но она воссылала мольбы, чтобы меньшой проявил такое отношение к старшему, чтобы почестями ему возвысить его положение.
{5 Cf. ер 574, ер. 96.}
31. Действительно, Олимпий, считая брата за собственного сына, старался его исправить своими вразумлениями и почтил его двумя должностями, имев в тому возможность при содействии префекта. А тот, избавившись вполне от декурионата, благодаря должностям, поступил низко с благодетелем и, заглушив в душе благодарность и ни разу не напомнив себе, благодаря кому, из кого — кем он стал, сделался врагом ему, поражал его и ранил, причинял ему всевозможный неприятности, взводя хулу на женщин, не-изведавших любви, ухаживавших за Олимпием лучше всякой толпы слуг, будто они погрязли в постыдных утехах и сильны снадобьями и чародейством, проклиная и девиц, воспитывавшихся на попечении Олимпия в утешение в его бездетности, тем и другим угрожая тюрьмою пытками и казнью, суля, что один и тот же день узрит и смерть Олимпия и эту судьбу их.
32. Оскорбление это усиливалось тем обстоятельством, что угрозы произносились не исподтишка, но среди бела дня и во всеуслышание. Олимпия это естественно задевало за живое и он боялся будущего, и ему мешало быть Олимпием в отношении к Миккалу, когда он слышал со всех сторон, что у этого Миккала одна забота — наговаривать на Олимпия и что многие из присутствующих, не вынося этих речей, одни отскакивают, другие остаются и защищают.
