42. Итак я вполне уверен, что у кого есть дети, они погибнут, а у кого их нет, у них и не будет, а жены их, вместо законных мужей, вступят в связь с другими и дочери отдадутся до брака поварам, сыновья же ничем не будут разниться от дочерей, и, доведенные до нищенства, не найдут того, кто бы им подал, а от долгих и тяжких болезней, соединенных со страданиями, можно будет умереть при таких обстоятельствах. Вот что будет, вот что иной увидит, вот что научить прочих не издеваться над умершими, будто они уже ничто.
1. «Как невыносим, как надут!» выразились некоторые обо мне. Андроник, сообщал об этом под клятвою, но я бы поверил ему и без клятвы, как человеку порядочному, другу мне, с неудовольствием выслушавшему подобный отзыв. Таким образом куда ему было сочинить когда–либо против меня то, чего сказано не было! Итак вызываю их на допрос и прошу доказать, что есть сколько–нибудь правды в их отзыве; но они не смогут.
2. Прежде всего, можно по справедливости подивиться тому, каким образом в период истекшего, столь при том продолжительного времени не появлялось таких обвинений. Много было сказано другого, тоже ложного и врагами, которым после пришлось стыдиться и, чуть не пав на колени, умолять простить их глупости, и они получили прощение. Но это нынешнее обвинение появилось, выждавши шестьдесят седьмого моего года.
3. Ведь нельзя же сказать, чтобы, будучи сделан, отзыв прошел незамеченным, как не прошли и прочие. В самом деле, наглости говоривших свойственно было не скрывать, и много у меня расположенных ко мне людей, от которых я бы узнал.
4. Что же? Надо ли полагать, что, будучи моложе, я умел быть сдержанным, а с годами испортился? Но естественным было бы обратное: если я и был навязчив прежде, теперь перестать быть таким. Время отличный учитель и исправитель.
5. Но, полагаю, дело вот в чем. Перебрав все прочее, при чем при каждом отдельном обвинении им пришлось покраснеть, они, так как молчать они не умеют, не подумавши нимало о том, чтобы не сказать чего–нибудь неправдоподобного, напали на это обвинение, дабы иметь отговорку в том, что они избегают моих курсов.
6. Я спесив? Так что же можно слышать от ремесленников, которые говорят при моем проходе: «Вот скромный человек, вот обходительный! Не он ли на приветствия последних бедняков отвечает тем же?» Значит, есть, кто, становясь с ними, в чем можно, на равную ногу, захотел бы спесивиться перед начальственными и богатыми людьми? Те, кто целует мне и глаза, и голову, и руки, хоть и не очень меня любят, все равно уходят от меня с теми же знаками дружбы с моей стороны.
7. Где же моя спесь? В отношениях моих в правителям? Но все знают куда я являюсь и сижу, хотя можно кое — куда получше, и с кем встречаюсь и провожаю, и от кого сторонюсь, хотя, когда они влекут меня к себе, нередко я все равно, оказывается, повинуюсь им.
8. Да в чему говорю об этом, когда могу сказать о том документе [1], который я отверг, чтобы не показалось, что я стал важничать? А между тем можно было, получив его, заявлять, что подвергаюсь невозможному обращению, когда правители не ходят во мне, и наполнить суетой приемную правителей, всякий раз, когда к ним являюсь. Но я не пожелал ни того, ни другого, не придал этому значения и не захотел к почестям мне за нрав мой присоединить почесть от того указа.
{1 Cf. Eunap. vit. soph., p. 7, 23, sq c. nota.}
9. Старик Архелай [2] захотел посетить меня, я не допустил. После того Домник, и этого не допустил, узнав о его намерении заранее. Явился Архелай, племянник Архелая, но быв не замечен, и посещение его не было приятно, и он это выслушал и уступил. Сапоры, Юлии, Викторы являлись, когда по болезни я не мог бежать, а я от совестливости глядел в землю, на деле давая понять, что тяготился честью.
{2 Срв. orat. I, § 166; т. I, стр. 57, прим. 2.}
10 «Но я спесив в своих воспоминаниях о своем роде». Мне же можно бы было всем, за исключением совсем немногих лиц, говорить, что по моей родовитости им нельзя бы было и глаз на меня поднимать, но никогда я этого не говорил и не клялся изображениями предков и литургиями, но считал достаточным, что город знал за мной это достоинство, но и с прочими все время продолжал иметь общение, как с людьми, ничем не уступающими мне в родовитости.
11. О деде и прадеде, признаюсь, я вспоминал, и не раз, но вспоминал не с этим намерением, но потому, что последнему, в добавление к другим качествам, принадлежало искусство предсказания, благодаря коему он узнал заранее что его прекрасные сыновья умрут у него насильственною смертью, а о заботе первого о детях я рассказывал не раз. Ради неё он сам явился в Апамею и привез, склонив в тому большою суммою денег, выдающегося софиста и сделал замечательными своих сыновей, братьев моей матери. рассказывал я это не ради простого самохвальства, но дабы иной отец, услыхав, стал соревновать ему.
