7. И он не переставал поднимать шум, угрожать, нахальствовать. И когда кто-нибудь обвинял, называя деда [2], не отца уже во всяком случае, он прибегал к отговорке, что необходимо помогать учителю. И это служило прикрытием оскорблений по наущению к такому похвальному оправданию этого человека, который извлекал выгоды из беспорядков среди юношей.
{2 Τ.е., Гаудендия, см. § 1.}
8. Но и это, как оно ни важно, не так значительно, как то, о чем сейчас скажу. Отдавшись в распоряжение любителям красивых для услуг им, и с одними знакомясь вне, с другими внутри и многими ходами доставляя ответы тех и других упомянутых лицам, становясь участии-ком в дележе даров любви, многие дома он сделал несчастными, дни и ночи наполнив своим непотребством, когда не был в состоянии привести другого, предоставляя в услугам себя самого, сам и жертва разврата, и сводник.
9. И пусть никто не скажет. «Но какое это отношение имеет в отцу?» Ведь если бы он не знал об этих трудах, и в этом случае не было бы ему оправдания. Пусть ни один отец не остается несведущим о своем сыне и, заботясь о вещах более маловажных, как рабах, деньгах, конях, ослах, не пренебрегает столь важным предметом. В самом деле, что дороже сына отцу? Все же действительно, допустим, он говорит нечто, ссылаясь на свое незнание. На самом же деле, даже этой отговорки нет у него, так как он не раз и от многих людей слышал: «Сильван, будучи отцом порочного сына, неужели ты снисходительно относишься к тому, что он предоставил свою юность желающим, и не прекратил того даже теперь, и детей других отцов вовлек в ту же пучину, и из обоих этих источников внес деньги в дом? Неужели не выгонишь его, выгонишь ударами, с ранами, или даже, клянусь Зевсом, судебным порядком?»
10. А он, слыша это, заявлял, что удержит его, но предоставлял ему оставаться прежним и жить в тех же привычках, получать ту же плату и вредить по прежнему, зная, что большая часть позора ляжет на меня вследствие того, что будет казаться, будто такие задатки получены у меня, если в действительности дело и обстоит иначе. А вот самое веквое свидетельство того, что отец знает и, зная, одобряет поступки сына:
11. Недавно он подошел к кому то из красивых и пытался уговорить, а тот отскочил. Он же, наступая на него, тащил, схватив его, и побил. Когда же родственники юноши, узнав о дерзком поступке, быв сильны и немалочисленны, обступили его и пустили в ход против него руки, честный отец, узнав, не разразился против них, как обидчиков, криком и не наказал его как за дурные поступки. А между тем следовало бы или их обвинить за неправые побои, или присоединить к наказанию с их стороны, свое, отцовское.
12. На самом деле, их он ни в чем не упрекнул, а того утешил, разразившагося против меня, ничего не понимавшего в том, что происходило, во время самых побоев градом проклятий. Вместо того, чтобы его ненавидеть за такие качества, — да разве возможно не гневаться кому-либо за такие дела? — он обращал гнев свой на меня. Но ни я не был виновен в побоях, ни бившие, но тот, кто вынудил применить побои. Таковым был предоставивший волю на такие поступки отец. А дал он волю, дабы мне пришлось худо, благодаря позору от дерзостей его сына.
13. Таким образом он обижал меня через посредство обоих, свое и сына, научившись на отце считать принцип справедливости пустяками и болтовней. Ведь благородный Сильван у нас отцеубийца, как говорят некоторые, десницей нанесший ему удар по затылку; а, как все признают, изведший его многими печалями, отняв у него распоряжение в доме, заставив угрозами глядеть в землю, не позволяя вздохнуть свободно и не давая чувствовать себя вполне безопасным от возможности всячески испытать какую-нибудь беду.
14. Он, старик, утомившись, возвращался с преподавания, чтобы подкрепиться пищею, а сын, заперев двери и держа ключ при себе, пребывал у других. Старик же сидел около лестницы, плакать не дерзая, так как то было не безопасно, если бы услышал Сильван, но стеная без слез и, молясь богам, чтобы пришел, наконец, тот, кто дозволить коснуться хлеба и вина. Ему и эта пища была горька, когда сын даже не спрашивал его ни о чем, а, если сам он спрашивал сына, делал это бесплодно: ни слова не слышал он от него. Он торопил отца с трапезой своим молчаливым гневом, суровым взглядом, сердитыми кивками слугам. И очевидно было из всех его поступков, что он страстно желает смерти старика.
