23. Пусть же курия держится за этого самого испорченного человека, и так как он избежал прочих наказаний, по крайней мере пусть смирить она его этими издержками, и пусть станет он несколько умереннее, откинув ту дерзость, что видна в его взоре.
1. Теперь впервые вижу я консула в одеянии этого сана, и к выгоде моей отсрочивало для меня божество это зрелище, дабы самый чтимый из инсигниев мне впервые узреть на самом могу чем из государей. Произошло подобное тому, как если бы кому нибудь пришлось первого из поэтов услыхать Гомера, первую колесницу увидать ту, какою правил Пелопс.
2. Присоединяется сюда нечто под стать сейчас сказанному: что мое отечество приняло и показало это торжество, самый дорогой город — зрелище самое ненаглядное. Но не уступить сказанному и то, — что могу я, в третьих. Прибавить, — что судьба не поставила меня наравне с толпою безгласным зрителем, услаждающимся утехою в молчании, но предоставила выразить ее в слове и вам, присутствующим, и тем, кто прочтут впоследствии.
3. Вы же проявляете свою радость зрелищу и молитвами, в коих просите, чтобы не раз еще быть очевидцами такового, и своими лицами, полными веселья. Но гораздо лучше показали бы вы это, если бы увлеклись речью и восторг слушателей соперничал бы с одушевлением оратора.
4. Итак многие готовы восхвалять это торжество и явились, сочинив на покое речи, а иные, и дома оставаясь, услаждают своих близких, более ли, менее ли сильные словом ораторы одинаково. Даже можно удивляться, что величие события не принудило толпу к молчанию, но теперь пускается в ход всякая мера искусства и тема не затрудняет.
5. Что должно бы, по мнению иного, быть причиною молчания, то самое и побуждает дерзать. Ведь если бы находились люди, способные сказать речь по достоинству предмета, что естественно бывает при предметах не чрезмерно возвышенных, люди, сознающие свою слабость, сочли бы для себя выгодным остаться в тени. Но раз никому невозможно избежать поражения, но природа факта обесценивает и громкую ораторскую силу, наравне с лучшим, не беда уже потерпеть неудачу и худшему оратору и лучшим за одно друг с другом.
6. Ведь не то представляется тяжким ораторам, если они не сладили с фактами, но что одни были, другие не были в силах этого достигнуть. Α где превосходство восхваляемых превышает средства восхваляющих, там каждый предпочтет, сказав речь, потерпеть в неудаче своей общую судьбу с лучшим оратором, нежели, оставшись в бездействии, не войти в число произнесших речи.
7. Итак достоинства государя призывают слово к себе, но правила слова сначала ведут к консулу, к вопросам, откуда в начале повелось это учреждение и почему и как оно развивалось и каков был плод этого установления.
8. Дело было так: Когда цари той далекой поры мало помалу преступили границы царского правления и законную власть довели до произвола тирании, город, приверженный к свободе и попечением правителей довольный, но не способный сносить насилия владыки, изгнал того гордеца, чело-века несносного, преисполненного надменности, разнузданности, а сенат, стремясь в известной охране свободы, берет себе в некоторой степени за образец лаконские учреждения и, предоставив военное сословие двум ежегодным стратегам, коих он почтил наименованием консулов, а народ другим начальникам, дабы они имели друг в друге понуждение к соблюдению меры, себя поставил в центре, для надзора за настроением каждой из двух сторон, готовый при смуте защитить ту, которую притесняют.
9. Так он обрел полководцев [1] трудолюбивыми, честолюбивыми, справедливыми, готовыми идти на встречу опасности, — эти твои черты характера — одно по природной способности, другое под страхом взыскания. При таком порядке вещей, с течением времени [2] царская власть воcстановляется и получает обратно свои права, а как, говорить о том сейчас на время. Упразднив военное начальствование консулов, власть эта в остальном сохранила их как почетную должность, оружия не носящую.
{1 οί εξιόντες в этом смысле у Фукидида (I 95 ср. 77), которого так хорошо знает Либаний.}
{2 Конъектура Reiske не представляется столь необходимой при таком понимании.}
10. После того, когда императорам угодно было отличить кого-либо из ревностных слуг своих, они давали им почетный сан этот, а когда хотели самому ему польстить, возлагали его на себя, сочетав с царем консула, дабы почтен был и город, изобретший сан, тем, что учреждение не упразднено было совсем, и властитель всего государства делался сопричастным ему, как пригодному, и вместе с тем титул остался за ними на веки [3] и, несмотря па то, что все рождающееся умирает, стоял прочным во все времена. Так-не найдешь ни каменной, ни медной, ни латунной [4], ни даже стальной [5] колонны, более прочной, чем память, какую это отличие закрепляет за тем, кто его получил.
{3 άθάνατος, срв. т. I, стр. 20, примеч.}
{4 Срв. Plato Criti., p. 119 с.}
{5 αδαμάντινος, срв. т. I, стр. 437, примеч. 1.}
