– Это зависит от нас. Если у нас есть разумное, осмысленное представление о роли и месте человека в системе живой природы, тогда есть.
– А у нас есть?
– Хм! Но оптимисты надеются. Я – оптимист.
Мы смотрели на коллекцию насекомых, собранную более чем за двести лет, на этот миропорядок части природы, и мне показалось, я понял, что́ привлекает Виталия, кроме познания, – участие и причастность. Может быть.
«Дорогой друг, Виталий Николаевич, прощаю тебе оптимизм, поскольку он основан не на опыте развития нашего (или какого другого) общества, а на понимании законов живой природы, которую достойно представляете вы с двухмиллиметровой мухой серебрянкой. Надо бы нам вас сохранить для биологического равновесия и для душевного. Без вас многое в жизни нарушится. Если бы я писал о вас в книге (не приведи Господь, в Красной), я бы начал так: “Глаза у Танасийчука добрые, ироничные, близорукие, на ресницах он удерживает Фанские горы, Камчатку, Подмосковье, весь мир, при этом не страшится ничего, не сутулится… и по жизни идет пешком”».
Историк Михаил Алексеевич Давыдов сидел на диване, промятом, но застланном хорошим ковром, естественно, подаренным ему или доставшимся в наследство, и курил щадящую по цене сигарету, вставленную в янтарный мундштук, как-то незаметно и естественно перешедший от меня к нему. («Да как же ты угадал, что он мне понравится?») На крупно и без мелочей вырезанной голове с некоторой лихостью, чуть набочок, сидела красная феска с кистью, а обширное, не по зарплате, тело укрывал синий, с белым орнаментом, халат, доставшийся от нобелевского лауреата академика Семенова. «Он увидел, как сидит на мне эта вещь, и даже расстроился, но вскоре примирился».
Солнечный свет, преодолев немыслимое расстояние, упершись в некогда прозрачное стекло квартиры Давыдова, потерял агрессивную веселость и бессильно рассеялся по комнате простым обозначением дня.
Над головой Михаила Алексеевича рядом на стене висели две фотографии – матери («она была элегантная женщина») и Веры Холодной, шляпы которых он лично украсил страусовыми перьями, портрет Гёте, изображенного спиной, выглядывающим в окно: «Он приехал в Рим и совершенно счастлив, что не видит Веймар», копия древней китайской фрески, а чуть левее – удачная карточка Греты Гарбо, отмеченной «совершенно неголливудской утонченностью».
– Религиеведение, которым я занимаюсь, – говорил Михаил Алексеевич, – вполне безгрешное занятие. Оно мало тебя занимает и дает досуг твоей голове. Без досуга-то жизни нет.
Досугом Давыдова обеспечивает (слово «обеспечивает» скорее образ) Институт информации по общественным наукам. Слово «информация» ему не нравится, и он склонен употреблять другое – «впечатление», но сам институт любит и ходит туда раз в неделю по присутственным дням. Михаил Алексеевич считает, что историю надо изучать не по историкам, а писать ее самому. Он и пишет, не только в себе.
Собственные архивы собраны в знакомых, малознакомых и вовсе через третьи руки домах. Он коллекционирует время в его юную пору, когда оно еще не обросло морщинами истории. В видимом хаосе Давыдов находит письмо или записку, точно рисующую не нашу жизнь. Хотя отчего же не нашу…
Его представление о том, почему мы такие нынче, основано на честных знаках частных судеб. И он радуется плаванию по морю любви, разочарований и драм выдающихся и тихих людей, открывающих ему, деликатному свидетелю, откровения прожитого. Михаил Алексеевич много читает. Не только свои сокровища, но и старые газеты, журналы, русские архивы. В институте прекрасная библиотека, чудесные сотрудники, а возглавляет отдел, где трудится Давыдов, очаровательная женщина – Елена Ильинична Серебряная.
– Я просто обожаю ее – это новая Екатерина II. Ха-ха-ха! У нее очень красивая походка, это теперь большая редкость в Москве. Молодые совершенно не умеют ходить. При таких фигурах да еще на высоких каблуках они двигаются как механические куклы – никаких мускульных трелей. Ты подумай, Юра, это безобразие!
– Ужасно, Миша!
На рабочем месте в институте Давыдова был и диванчик с подушкой, на котором он нет-нет да и всхрапнет, начитавшись религиозной литературы. Милые сотрудники, охраняя покой, повесили над диваном табличку «Тишина! Идет просмотр снов!» и сочинили чудесные стихи, которые повесили над его рабочим столом, пока он был в больнице:
Из своего дома на Пречистенке, по которому проложены тропинки среди книг и вещей с чужой биографией, Михаил Алексеевич выходит неохотно.
Есть у Лескова «печерские антики» – это такие чудаки, оригиналы. Их спрашивают: можно выбросить эту вещь? нет ли у вас с ней воспоминаний?
Ну, как же не быть!