Давыдов окончил истфак МГУ по античной кафедре и сам по натуре антик. Все собранное им в доме – это какие-то знаки времени и живших людей, а не барахло и мусор. Он никак не может вполне использовать то, что нажил. Возраст хоть и цветущий, но отцветающий.
– Очень хочется расплатиться со всеми, кто обогатил мою жизнь. Мало времени, потому что надобно обжить самого себя. Осмыслить и связать. Даже иногда не хочется выбираться на хорошие выставки. «Голубая роза»! Я их, конечно, люблю, но они уже во мне есть.
Он посещает только экзотические мероприятия. Недавно принял участие в экстравагантном обеде, организованном Зурабом Церетели для ветеранов войны и труда. Получил удовольствие и представление в качестве ветерана, ха-ха, труда. Бесплатно! Благотворительное кормление не обидело Давыдова. Он отнесся к этому с юмором и любопытством. Разве над нами не царит высшая ирония? Разве не посмеивается, по-доброму большей частью, кто-то неведомый нам? И разве все мы не результат благотворительности Всевышнего, которому от нас пользы никакой, а хлопот немало и с душами нашими тщеславными (хотя тягаться с подобными себе – что за слава!), и с телами, за которыми ухаживаем с чрезмерным вниманием, не стоящим того, и которые украшаем, не щадя себя во имя обмана таких же несчастливых в повседневном проживании сотоварищей? И убожества своего в пестром убранстве не стесняемся. И стыда не чувствуем. Отчего же смущаемся, когда принимаем благодеяние от дарителя, спасающего на срок свою совесть, а своровать не волнуемся никогда?
Принять в благотворение часть другой жизни или украсть ее целиком – разница великая есть.
Так беседовали мы неспешно, как вдруг Давыдов монументально встал, обнаружив под распахнувшимся халатом свежую сорочку и обширные в талии серые брюки с подтяжками:
– Хочешь чаю? Только у меня к нему ничего нет. Разве варенье из терна. Сотрудница милейшая принесла ягоды, а я сварил варенье. Забытый вкус.
– Давай я выйду на угол, куплю продуктов.
– В этом движении есть что-то ненатуральное, – сказал Давыдов и пошел в кухню, описание которой заняло бы много места и слов. Там и не нафантазируешь, что было, – решительно все, кроме еды. Я остался в комнате рассматривать ее богатое убранство. На невысоких шкафах стояли какие-то головки – которые принаряженные в старинные шляпки, которые без головных уборов. Лакированный сучок с четырьмя раскрашенными резными птичками, приобретенный Давыдовым у симпатичного мужика из-под Рязани, раскрашенные шкатулки, вырезки, картинки, фотографии царской семьи. У двери портрет женщины с прической послевоенных лет. Это приятельница Михаила Алексеевича – Маргарита Давыдовна из Одессы. Она была красива «французской красотой». Переводчица на испанской войне, жена сына испанского гранда, который пошел с ней в революцию. Потом у нее был роман с тореадором, поэтому Давыдов поместил рядом с Маргаритой афишу корриды пятидесятых годов, чтобы ей было веселей.
– Она мне говорила, – он вошел с чаем и вареньем, – «Миша, поверьте, лучший учитель языка – это любовь». Да, о любви! Видишь фотографию в очках? Это мне девятнадцать, как раз когда я пережил любовное крушение. Экзамены шли в университете, а я думал: да пропадите вы все пропадом, когда жизнь кончилась.
И он запел арию из «Набукко» Верди, довольно чисто. И весело.
– Сколько доброты и сострадания в этой музыке. Прелесть. А теперь в искусстве всё какие-то угрозы.
– Мир стал жестче.
– Ну, это дело мира. Ему хочется – пусть становится! Но я в нем меняться не собираюсь. Он сам по себе. Я сам по себе. Выходя на улицу, я обнаруживаю себя словно в свифтовской Лапутии. Мир кажется мне безумным, а люди нелепыми. Они, как мухи, трепещут на сотовых телефонах, совершенно лишившись способности воспринять живое. Барахтаются в пустых переживаниях. Меня это в ужас приводит. Люди лишились своего времени. Как стеклянные украшения, показавшиеся дикарям необычайно значительными, так нам дали всю эту технику дурацкую, которая ничего не добавляет к жизни. Предлагается очень много ненужных вещей. А найти нужную! «В поисках утраченного времени». Перефразируя Пруста, скажу тебе, Юра, я провожу время в поисках утраченного вкуса. В том числе и продуктов. Это проблема. Новый период цивилизации. Без запаха, без цвета, без вкуса. Что меня убивает – цветочные магазины, которые не пахнут. Я любил запах. Когда дарят пятьдесят роз, которые не пахнут, какой смысл? В этом есть что-то дьявольское.
Воспоминание о вкусе и запахе заставило Михаила Алексеевича встать с дивана и по тропинке отправиться на кухню.
– У меня есть лимон. Настоящий абхазский лимон. Со своим запахом, цветом и вкусом. Будешь чай с лимоном?
– Буду.