И народ под стать освободителям от жизни. Ему объяснили, что благополучие, которым обладают другие страны, украдено у нас, а не заработано трудом и законом чужеземных граждан. И он зол. И агрессивен. И готов, по мнению чиновников, затягивать пояса и с непонятной самому гордостью смотреть по телевизору, как умные специалисты по разрушению того, что начал строить еще Петр I, «заедаются» с просвещенным миром. А управляющие фоном ни за что не отвечают, но силуэт их напоминает мрачную фигуру, вышедшую из темной подворотни с обрезком трубы в руке и вопросом к прохожему, у которого, впрочем, неизвестно что в кармане (и на уме):
– Ты меня уважаешь?
– Я не хочу с тобой иметь дело. Но ты мне не страшен.
Это обидно. Но разве это повод для ожесточения? Займись своим делом. Прибери в доме. Оглянись, где живешь… Может, пройдет злость.
От культа недоброты, который насаждают сегодня в моей стране, есть прививка: это Александр Пушкин, Николай Гоголь, Лев Толстой, Антон Чехов, Андрей Платонов, Вениамин Ерофеев, Фазиль Искандер… Наша культура, наше искусство, наш русский язык.
Ну, оглянись!
Мы с Сергеем Параджановым любили одну женщину, и это нас сблизило.
Он любил ярко и красиво. Когда она заболела, Параджанов прислал ей картонный ящик апельсинов. Не виденные до того экзотические фрукты она не стала есть не потому вовсе, что не знала как. Она разложила их на подоконниках и смотрела на «маленькi сонячки», что прислал ей среди зимы Сережа.
Любовалась и выздоравливала.
В другой раз он привез ее из деревни Болотня в цирк (впервые в ее жизни) и показал ей диковинных зверей. Не таких диковинных, как в течение своей долгой жизни придумывала и рисовала она сама, зато живых.
Великой народной художнице Марии Примаченко негде было смотреть фильмы Параджанова и его коллажи, но она любила в нем неподдельного художника, нежного человека и печалилась о нем, о его неприкаянной жизни, по которой он шел как по минному полю. Не с миноискателем, но обвязанный гранатами, чтобы взрыв был громче.
Сколько раз он умирал и возрождался, скольких обманывал и одаривал, с каким вызовом играл свою жизненную роль, постоянно обостряя драматургию и репетируя финал.
В нем жил великий Дар. В заточении, в невероятно неблагоприятных условиях содержания Параджанов пользовал его для друзей, для себя, для необязательных поступков и чудачеств. (Или, может, оберегал таким образом?)
Но когда тот вырывался на волю, он сам водил Параджановым, и тогда рождались невероятные, невиданные (и часто, увы, не видимые нами) фильмы. Завораживающие и не до конца постижимые.
Однажды мы встретили Сергея Иосифовича на улице после того, как он раздал случайным прохожим помидоры, купленные сестрой для семьи, и отправились к нему домой в старый район Тбилиси. Там он одел нашего общего друга Гоги Харабадзе в берет с пером и блузу, сшитую в подарок Феллини (но так и не отправленную в Италию, поскольку Феллини пока было что носить), подарил мне базарный коврик с вышитыми на нем русалками среди лебедей, сел на край ящика, в котором лежала гранитная его голова, и, положив правую руку на сердце, которому нам следовало верить при жизни, велел расчехлить фотоаппарат.
И я снял то, чего больше нет. Но, кажется, было.
История болезни
На базаре в Николаеве было что видеть. Зеленые, желтые, красные болгарские перцы, малиновые помидоры, горы полосатых арбузов, лиловый лук возами и изумрудные огурцы, куры крапчатые, белые, золотисто-коричневые и расфуфыренные в пестрое индюки. Серебристо-голубая рыба, фиолетовые баклажаны, розовые поросята, рубиновое домашнее вино, в котором матово преломлялся и выходил слегка под углом опьяненный луч солнца.
В центре рыночной площади – гигантский дощатый цилиндр с изображением двух нездешней диковинности существ в серебряных доспехах и шлемах, несущихся вихрем друг за другом, и афиша: «Мотогонки по вертикальной стене! Выступают братья Петр и Нина Салашные!» На столбах, растягивающих мотоциклетную «бочку», объявления про нас: «Юношеский чемпионат Украины по мужскому поло».
Мы, ватерполисты сборной Киева, бродим по базару, радуясь возвышающей нас глупости, напечатанной в афише, рассматривая торговок и нищих, определяя на набитый послевоенный глазок, кто действительно инвалид, а кто придуривается, и вдруг видим пару слепых.
Они брели среди всего этого зримого нами великолепия в полной темноте. Их приговорка отличалась от песен и речовок, которыми пользовались многочисленные просители милостыни, отсутствием жалостливой истории собственной несчастной жизни. Она была проста и тревожна: «Человек судьбы не знает, и каждый может быть без глаз».