Я хотел бы встретить в России человека, который в разгар дружеского пира поднимется и, распахнув руки, как для объятий, произнесет в честь единственного грузинского гостя стихи, ну, скажем, Бараташвили: «Цвет небесный, синий цвет / Полюбил я с юных лет. / В детстве он мне означал / Синеву иных начал…» – и потому, что знает и любит грузинскую поэзию (в переводах Пастернака), и чтобы сделать приятное гостю, раз он приехал в Москву и сам же, по обыкновению, накрыл стол.
Вот русских поэтов за грузинскими столами я слышал часто.
Холод, голод, темнота. Стол в доме артиста и писателя Гоги Харабадзе собран из того, что хранится без холодильника: фасоль, сыр, вино. Мы втроем – Гоги, я и блистательный переводчик, поэт, собиратель грузинского фольклора и безусловный тамада Вахушти Котетешвили.
– Если бы грузины, которые враждуют друг с другом, прикоснулись к твоим переводам Рильке или Хайама, они стали бы лучше, – говорит хозяин.
Вахушти, чей дом под святой горой Мтацминда сожгли во время очередной грузинской революции, отрицательно качает головой, берет бокал и говорит:
– Это тоже моя судьба, что улетела птица мечты. / Это тоже моя судьба, что уже ни во что не верю. / Мудрость свою, радость свою, женщин своих / Я утопил в этой чаше. У меня остался последний тост: / Беда пусть будет здесь, а радость – там!
И он поднял руки к бесполезной без электричества лампе под потолком.
– За это пьем?
– Пьем за всех ненормальных, то есть за всех нормальных. Недавно зазвонил телефон и кто-то спросил: «Это бочка Диогена?» Я ответил, что сегодня каждый интеллигентный дом в Грузии – это бочка Диогена. Я хочу выпить за наши бочки и за Диогенов, оставшихся и без бочек, и без свечей.
– Это тост?
– Нет, за это мы просто выпьем, а тост я вам скажу словами Цветаевой.
Вахушти поднялся из-за стола и хриплым мощным шепотом (горло у него больное) произнес:
Пусть будут счастливы все, кто хотят любить! Пусть будут счастливы все, кто хотят быть любимыми! И пусть они найдут друг друга!
– Это тост?
– Это тост!
– А знаешь, Вахушти, что рассказывал мне Тонино Гуэрра? К умирающему Феллини пришел друг-журналист и спросил его: «Ты о чем-нибудь мечтаешь, Федерико?» И тот ответил: «Еще хотя бы раз влюбиться!»
– Это тоже тост, Юра! За светлую мечту Феллини! Гаумарджос!
Кто это – в едином лакейском порыве на пуантах маршируют в портянках перед кремлевской стеной, изображая солистов? Это люди, которых я пропустил бы вперед или обогнал, чтобы не делить с ними дорогу, поскольку у меня есть привилегия – не коротать время с теми, кто мне не нравится.
А за стеной кто? Думал, случайные, а теперь я понимаю, закономерные, бесцветные, но не прозрачные персонажи. Чем они заняты? Они там играют в жизни. В мою, вашу… На деньги. Никогда не задумывались – по какому праву? А что, я спрашиваю, может, вам нравится, что в Кремле кто-то думает о вас? Правда, не в точности известно, что он ду́мает, и в точности неизвестно, что́ он думает. (Тот, что раньше там сидел и курил трубку с «Герцеговиной флор», тоже думал. Обо всех. И работал один за всех тоже, как раб на галерах, и от этого ли, а может, от природы, не добр был.) И этот не добр.
Как же я люблю Искандера за точное понимание предмета всеобщего все еще обожания. Как он саркастически точен, как любим людьми, которые умеют читать. Как он, не нарушая ничьих границ, не аннексируя территории, соблюдая хельсинкские договоренности создал свою страну, свой мир живых людей, среди которых хочется поселиться. А и селись! Обложки открыты. Заходи. Будь гостем. В Абхазии любят гостей.
Мир потерян.
Наша планета, одиноко несущаяся в космической темноте, освещается разумом и талантом своих великих граждан. Среди них Фазиль Искандер – поэт, писатель, философ. Эти граждане Земли помогают Солнцу сохранить жизнь на нашей планете. Жизнь сохранить. Человеческую жизнь. Тем, кто понимает, что это такое. Не превратиться в скотов, открывающих охоту на себе подобных – не потому что голодны, а потому что темны, не образованны и озлобленны отсутствием разумного применения.