– После трех месяцев в мединституте я поняла, что мама поступила правильно. Она прожила непростую жизнь и выстояла, как мне кажется, благодаря своей профессии. Что в полной мере относится и ко мне.
Мера Елены Олимпиевны действительно была полной: погиб Алеша, ее единственный сын, которому было девятнадцать лет, а через десять дней Саксонова оперировала свою приятельницу, врача из Института Гельмгольца, где они работали.
– Я ее всячески отговаривала, пытаясь объяснить, что не знаю, смогу ли вообще жить, предлагала других хирургов, но она была непреклонна. «У меня один глаз, – говорила она, – если у тебя не получится, я буду знать, что это не могло получиться».
Она сказала это совершенно спокойно и непреклонно. 17 сентября 1974 года Саксонова положила ее на операционный стол. Кажется, никогда она не работала так медленно и неуверенно, но глаз спасла. После этого случая пришло понимание, что жизнь продолжается и что если (в любой ситуации!) можно помочь кому-то, то не сделать этого нельзя.
– Спасибо, Лялечка!
Это говорю не я, хотя присоединяюсь. Говорит Юрий Евгеньевич Фоминых, танкист, артиллерист, программист.
– И по Чехову добавить: муж собственной жены.
– Ты забыл сказать «самый хороший».
– Лялечка, свет моих очей, ты, как всегда, права.
Они жили вдвоем на старой, довоенной еще даче в Валентиновке. Каждое утро Юрий Евгеньевич запрягал свою «Волгу» и вез Елену Олимпиевну на работу в пятнадцатую больницу. А вечером забирал. Порой (почти всегда) Елена Олимпиевна задерживалась, потому что, кроме своих больных, она смотрела чужих, помогала коллегам, исправляла ошибки врачей из других больниц и институтов с громкой славой и советовала, как поступать ученикам в сложных случаях.
Она выходит на улицу. Там в машине сидит два, а то и три часа Юрий Евгеньевич, и они едут домой, где телефон разрывается от звонков, требующих участия, совета или немедленной помощи.
– Я думаю, что большую роль в моем профессиональном становлении сыграл и папа, который терпеливо выносил все тяготы жизни с мамой, как теперь Юра выносит со мной.
Тяготы – это мы, не дававшие покоя своими реальными и мнимыми страхами, требованиями немедленной помощи и расширявшие круг участия Елены Олимпиевны в жизни друзей и родных.
Я сам из этого круга.
Когда-то Булат Шалвович позвонил Саксоновой и сказал: «Елена Олимпиевна, вы меня не знаете. Это Окуджава»…
…Саксонова прямо задохнулась у телефона от веселого возмущения: «Вы меня не знаете, это Окуджава. Каково?..»
Булат Шалвович когда-то в случайном разговоре назвал мне имя Саксоновой – этот пароль надежды. Потом я – другим. Она никому не отказала в участии.
– Ничем не отличается стремление помочь и самому выдающемуся человеку, перед талантом которого преклоняешься, и самому бедному, самому несчастному. В человеческом плане мне, безусловно, интересней общаться с Окуджавой, Еленой Георгиевной Боннэр, Ахмадулиной, Гердтом, Саробьяновым, Сережей Ковалевым, с которым мы учились, но в профессиональном – никаких различий нет. Более того, чем несчастней, чем безнадежней и неустроенней больной, тем более душевно он тебя занимает. Я перестаю существовать, если у меня есть пациент, которому я не могу помочь так, как хотелось бы. Абсолютно независимо от того, кто он и что.
Когда она была молодой, ей казалось, что очень тяжело потерять зрение в раннем возрасте, а с годами поняла, что к старости эта потеря еще тяжелее, потому что уже нет времени приспособиться, адаптироваться. Но тем не менее, когда к Саксоновой приходит ребенок с последним глазом, то напряжение операции не сопоставимо ни с чем. А ведь чуть не четверть больных с отслойкой сетчатки, с которой боролась Саксонова, обращались за помощью, когда один глаз уже потерян.
Разумеется, можно утешиться своеобразным юмором академика Авербаха, сказавшего, что два глаза – роскошь. Для жизни достаточно и одного. Но в реальности остаться с последним – тяжелое испытание…
– Ко мне пришла больная, тридцатилетняя деревенская женщина. У нее был единственный глаз и трое детей. Перед операцией я ей объяснила, что случай тяжелый и, к сожалению, не могу гарантировать ничего. Но все, что могу, – сделаю. Она сказала, что согласится на операцию после того, как приедет муж. Приехал этот муж. Я ему все сказала, а она добавила: «Тебе надо найти новую бабу, а я возьму детей и буду слепая ходить по деревням, просить милостыню». Правильно, говорит этот подонок и уезжает. Потом и она уехала. Зрячей…
– Но ведь нельзя участвовать сердцем в судьбе каждого больного.
– А ка-ак можно?!
В прекрасных темных глазах собирается электричество, и я понимаю, почему Юрий Евгеньевич со свояком, ракетостроителем Володей Филипповым, посадили шестьдесят заборных досок на болты и гайки.