Из всех военных инвалидов самыми пугающими своей судьбой доживания были потерявшие все конечности и слепые. «Самовары» на улицах не появлялись. Благодарное за подвиг и страшные увечья во здравие его государство прятало этих инвалидов в приютах, и обитали они на дне детских душ кошмаром беспомощности. Каждый понимал, что в мирной уже жизни такое несчастье почти нереально. Но слепота… Она была возможной. И тогда, и потом. Этот страх мы носим всю жизнь. Я ношу.
Раздвоенные указательный и средний пальцы, поднятые вверх, нынче означают победу (victory). Опустите их горизонтально, и вы получите самый страшный знак угрозы послевоенных лет.
Имя знаменитого офтальмолога Филатова мы слышали с детства. Это был символ беды. Какой он доктор, мы не знали, но понимали, что всех он не спасет, потому что каждый видывал в своем дворе слепых певцов, сидящих на футляре от трофейного аккордеона с шапкой у ног и бормочущих неловким протяжным речитативом: «Фугасной-бомбой-весом-в-пятьсот-килограмм-разбомбило-дот-и-меня-тяжело-контузило. Голуби-что-ж-вы-не-летите-что-ж-вы-не-подниметесь-у-высь-голуби-что-ж-вы-улетели-что-ж-вы-приподнялися-у-высь-голуби…»
В том времени было много более важного, чем скорый говорок двух слепых на базаре, что следовало бы хранить в памяти. Однако таинственная связь между глазами и водным поло, не прочитанная тогда в Николаеве, отложилась в зашитом временем кармане сознания. И лишь спустя сорок лет, когда я недвижно лежал на спине в тринадцатом глазном отделении пятнадцатой московской больницы после моего безрассудного возвращения (для забавы) в водное поло, мозг от скуки выкатил мне: «Человек судьбы не знает…»
А знал бы…
Что за мучительное было бы существование. Ожидание радости – без радости ожидания. Потери и расставания утратили бы боль, осталось бы предвкушение боли – мучительный, лишенный избавления и потому бессмысленный суррогат чувства. Да и сама жизнь стала бы ожиданием смерти.
Не люблю я чужие предсказания, пророчества и прогнозы. Во-первых, они врут. Во-вторых, иногда говорят правду. Совпадения вызывают безотчетное, а потому опасное желание следовать пути, указанному кем-то случайным и совершенно безучастным к твоей судьбе. Опять выплыло это слово.
«Следуй избранному, но не определенному. Не жди конца света. Он уже наступил, и если ты его не заметил – значит, это твое время. Ты хочешь результата – он придет сам. И он – ничто. После него – ничего. Он не принадлежит тебе. Твой удел и счастье – процесс. Действие. Путь. Пройди и узнай сам. Предсказание крадет у тебя дорогу, рассветы над озером, случайную птицу, поющую не тебе, встречу, любовь… Ты будешь ждать женщину в желтом берете и пропустишь простоволосых. Летай, не зная судьбы…»
Хотелось бы следовать словам, нацарапанным воздухоплавателем и философом Винсентом Шереметом на глиняном плато Устюрт после дождя фитилем сгоревшей свечи, чтобы и незрячий, случайно забредший туда, мог ее прочесть. Его книга «Плавания» содержала и другие соображения, но была засыпана песчаной бурей в феврале тридцать девятого года, в чем легко убедиться и зрячему.
«Примета – не знак, не предсказание, не прогноз, а часть событий, заброшенная по времени вперед. Поэтому заметишь ее или пропустишь – все равно: целое произойдет».
Желающий может приготовиться, мы с Винсентом не против этого.
Слепые нищие и водное поло имели связь, но я ее, к счастью, не распознал. Впрочем, это не имеет значения: все равно пришел бы в бассейн с прекрасным в прошлом ватерполистом Андреем Верещагиным, стал бы в ворота, получил бы тяжелым, мокрым мячом по голове и после удара стал бы обретать темноту (от носа к центру) в правом глазу.
Спасибо, Лялечка! В то время, когда я бродил по николаевскому базару, плавал и играл в ватерполо, Ляля (впоследствии Елена Олимпиевна) Саксонова училась в Третьем медицинском институте в Москве. Ни она, ни я (а вместе со мной тысячи людей, которым она поможет) не знали, что наша счастливая встреча предопределена поступком, из-за которого Ляля три месяца не разговаривала со своей мамой, которую любила нежно и подражать которой не хотела, осознавая масштаб ее личности.
Мама Елены Олимпиевны – Елена Минаевна – офтальмолог Божьей милостью, хирург, каких мало, отвоевавший со скальпелем войну, красавица и доктор (это то же самое, что врач, только с участием сердечности, совести, сострадания и доброты при высочайшем профессионализме), забрала документы дочери, поступившей на физический факультет университета, и отнесла их в Третий медицинский институт. Сама.