Когда напряжение в нашей любимой Елене Олимпиевне повышается и атмосфера наполняется озоном, они берут гаечные ключи и затягивают (или отпускают) весь заборный крепеж. Не долго. Потому что это все-таки игра, дань уважения «ортодоксальному» характеру, который уже накрыл стол, поставил самодельную капусту из погреба, отварил картошку и выставил (ах, да что там, сам пивал) клюковку. И первый тост всегда один и тот же:
– Спасибо, Лялечка!
Пытаясь подлизаться, я льстивым голосом говорю чистую правду:
– Вы, Елена Олимпиевна, и в гневе необыкновенно хороши.
Она смеется.
– Лучший комплимент я получила в Институте Гельмгольца, когда оперировала первого мужчину (я работала в женском отделении прежде), слесаря с московского механического завода Валентина Федоровича Гусарова. Утром открыла ему глаза после операции. Показываю растопыренную руку. Спрашиваю: «Сколько пальцев?» А он говорит: «Какие пальцы, я все ваши морщины вижу».
Судьба (несмотря на то, что я ее не знаю) обошлась со мной счастливо – сохранив глаз и одарив близкими людьми.
Если бы дано было вернуться во времени назад, я подумал бы, конечно, но потом прыгнул в воду и стал в ворота, разумеется, зная наперед не только результат, но и процесс.
Процесс. Сначала я перестал видеть умеренных демократов, правых центристов, поскольку темнота двигалась от носа к середине в правом глазу. Потеря эта сопровождалась «дискотекой» – разноцветными сполохами, имитирующими радость. Когда из поля зрения выпало и «Яблоко», я пошел к врачу.
Врач был приверженцем истинных ценностей, мир чистогана не испортил его. Он не стал хуже. То есть за деньги он лечил не лучше, чем раньше бесплатно. Он выписал лекарство, потом поставил диагноз и велел обратиться к специалистам. Я было оценил шутку, подумав, что попал к урологу, однако на двери с внешней стороны было написано «окулист», и я понял, что корень ответа в множественном числе и мне надлежит отправиться туда, где специалистов много.
В лифте уважаемого лечебного учреждения я встретил старушку с двумя залепленными марлевыми салфетками глазами.
– На каком этаже телевизор? – строго спросила послеоперационная бабушка. Она ехала слушать сериал. На лестнице курили (вопреки запретам и здравому смыслу) одноглазые Нельсоны и Кутузовы, обсуждая детали пересадок хрусталиков и роговиц.
Жизнь продолжалась, внушая здоровый пессимизм. Я смело заступил на лечение и скоро обнаружил, что каждое обследование организма рождало новую версию течения болезни и борьбы с ней. Я склонялся к тому, чтобы после лечения кой-какое зрение все-таки сохранилось, и силой обаяния склонял на свою сторону отдельных врачей.
– Барокамера вам поможет! – сказал один из них. – Вы выдерживаете давление?
– Вообще-то я предпочитаю как-то уворачиваться.
– А почему ваш правый глаз такой авангардный?
– Нет-нет. Он действительно цвета воспринимает холодновато, как у Эль Греко или Сезанна, зато левый – чистый Рембрандт, а картинка вообще близка к реалистической.
– Я к тому, что он выдвинут вперед относительно другого. Может, его что-то выдавливает. Марш на рентген головы!
Снимок меня разочаровал не сходством с рисунком на трансформаторной будке, а тем, что в черепной коробке ничего не было. Даже надписи: «Не влезай – убьет!»
– Должно же что-то быть, – сказал другой врач, тактичный и добрый, и с третьим, еще более милым и заботливым, мы отправились на ядерно-магнитный резонанс.
Огромное это сооружение сильно смахивало на сказочную русскую печь, сработанную американскими Left-handers. Очаровательная баба-яга в белом до святости халате положила меня на лопату и сунула в зев, велев не шевелиться. В узкой полированной трубе было темно и страшно грохотало.
– Ну, – сказала баба-яга, – достав меня из печки румяного, как пирог, – вот ваш мозг, – и протянула мне большую плоскую пленку.
– Значит, все-таки мозг есть.
– Но в каком он виде!..
Вид был действительно странный. Гастрономический. Точнее, из бывшего Елисеевского, когда ветчину или ту, бывшую языковую, нарезали на колбасной гильотине на пластинки равной толщины. На пленке их было двадцать, и выглядели они как настоящие.
В коридоре сидел пациент.
– Вы там были?
– Был.
– Должно помочь. Столько денег стоит.
Не помогало, однако. Тогда добрые врачи, удостоверившись, что голова хоть чем-то наполнена, направили меня к невропатологу – профессору Вейну. Я чувствовал себя уверенно, держа под мышкой снимок с нарезкой. С пустой головой тревожить Александра Моисеевича было бы бестактно. На голову накинули клеммы с проводами и стали изучать.
– Все вполне заурядно, – похвалил меня профессор, и мы стали говорить об иконографии Бориса Леонидовича Пастернака.