Утром, проснувшись в палате, я обнаружил, что положение демократов в правом глазу ухудшилось. Руководство «ДемРоссии» было уже в полной тьме. А когда после экспериментального (в поисках диагноза) погружения в барокамеру темное поле накрыло и левый их фланг, я понял, что надо ехать с авангардным глазом в Институт нейрохирургии, руководимый великим современным хирургом Александром Николаевичем Коноваловым.
Доктор Серова была приветлива и профессиональна. Посмотрев снимки и бумажки, она простеньким прибором заглянула в зрачок и сказала:
– У меня для вас две новости. Хорошая и не очень.
Зная, чем кончаются подобные анекдоты, я попросил начать с хорошей.
– Опухоли у вас нет. А вот с сетчаткой, похоже, что-то неладное. Хорошо, если бы вы показались… – Наталья Константиновна сделала паузу, перебирая в голове имена.
В моей голове сидело одно имя, названное когда-то про запас Булатом Окуджавой.
– Саксонова, – произнесли мы одновременно.
– Я с ней не знакома. Позвоните. Но я слышала, что к ней можно приехать и так. Она никому не отказывает.
На непримиримой к комфорту «Ниве» я вернулся на свою больничную койку и лег на спину. С закрытыми глазами я не видел, как и все здоровые люди, но думал не хуже. Надо найти Саксонову.
В семь часов утра у своего койко-места в наглухо закрытом и охраняемом неприступной охраной лечебном заведении я обнаружил сидящую на корточках Наташу Геворкян.
– Как ты сюда попала в такую рань?
– Тсс! Люди спят. Елена Олимпиевна Саксонова ждет тебя в пятнадцатой больнице через два часа, – сказала шепотом Павловна и растворилась как видение.
Причитание. В хаосе, во мраке беспросветном: в томительном ожидании социального приговора по судебной ошибке (скорее бы!); в новом счете на деньги, а не на дивные минуты общения; в быстрой смене кошмаров и верований; во всеобщей терпимости к политическим героям и просто негодяям, в карнавале жадности, корысти, нуворишества, в ярмарочном вертепе, где Петрушка весело и отважно сбрасывает с себя назначенных наездников, чтоб, обретя волю в свободном выборе, отыскать, под чье поточнее седло подставить спину, – где ты? где теплая рука, открытая для пожатия и крепкая от самостоятельной работы?
Переберем жизнь и вспомним, много ли этих рук сохранилось в текущем ровно времени. Пожмите эти руки, а лучше не выпускайте, пока не поздно. А если выпустите, то для того, чтобы руки эти взяли ручку, скальпель, плуг, кисть или добрый стакан…
Один человек, один. Сам. Но все же ему требуется круг близких и далеких, родных и незнакомых, думающих не так, как он, но понимающих его речь. Впрочем, все деления условны, кроме грубых пар: человек – нелюдь, талантлив – бездарен, помидор – не помидор.
Продолжение процесса. Темноволосая женщина в зеленой операционной робе строго посмотрела на меня и сказала молодому мужчине с приветливым лицом, тоже в хирургической одежде:
– Как тебе нравится, Витя? Я сказала, чтобы он был до девяти, а он явился чуть не в десять. Идемте в смотровую!
Пятнадцатую больницу я знаю со дня основания. (Ее организовывал и ставил на ноги мой товарищ Володя Мудрак, о котором по-доброму помнят до сих пор.) Однако не предполагал быть ее пациентом никогда.
«Человек судьбы не знает».
– Вот результаты его обследований, – сказал сопровождавший меня милейший доктор (женщина-кандидат) с прежнего места болезни.
– Можно, коллега, мы сначала посмотрим глаза? – И тут же ласковым голосом: – Заходите, бабулечка, сейчас мы закончим с больным и займемся вами… Так, выше, правее, еще правее, ниже, – это мне.
Луч офтальмоскопа раздражал и резал глаз. Будущее было неопределенно. Но неожиданное спокойствие и абсолютное доверие поселились во мне с первым прикосновением Елены Олимпиевны.
– В правом глазу больше близорукости? То-то, я смотрю, он у вас чуть крупнее… Витюш, посмотри, это можно было не заметить?
Виктор Ильницкий, доктор медицины и ученик Саксоновой, надел офтальмоскоп.
– Тут нет вариантов: разрыв и отслойка сетчатки.
– Значит, так, дорогой мой, у вас есть два выхода: не делать операцию – раз, тогда сегодня к вечеру или завтра-послезавтра вы лишитесь глаза. И второй… Майка есть с собой? Пошли. А вы, бабулечка, идите пока в палату. Я обязательно вас посмотрю.