Какая будничность в решительных поступках. Незачем долго готовиться к тому, что составляет собственно жизнь. Как легко и радостно плелся я за Саксоновой и Ильницким в операционную.
«Надо бы воздержаться и не давать им советов во время операции. Впрочем, наркоз будет общим», – думал я, бодря себя. Но ошибся.
Меня положили на стол, даже не привязав голову, сделали местную анестезию и вставили какое-то кольцо-расширитель, чтоб не моргал. Я видел всех. Иногда фигуры хирургов искажались и плыли, становились нерезкими и удалялись, как в плохо юстированном широкоугольном объективе, потом следовал наезд на руки, тоже, впрочем, не резкий.
– Ножницы!
– Вы поосторожней с ножницами – глаз все-таки! – не удержался я от рекомендации.
– Смотри, все еще живой, – засмеялись хирурги.
…Я лежал на кровати на спине, не шевелясь, с залепленными повязками глазами (глаза – парный орган) и думал: это опыт. Без него можно обойтись (и лучше бы). Но если все кончится благополучно, это приключение можно рассматривать как удачу нового проживания. Если сетчатка не приляжет, надо готовиться к иной жизни. Ожидание неприятностей опаснее их самих. Я слышу. Я уже много видел в стереоизображении. Анохин летал с одним глазом. А если вдруг второй? Надо научиться печатать десятипальцевым методом. Придумать выставку слепых фотографий. Сажаешь человека на стул. Аппарат наведен. Свет поставлен. Разговариваешь с ним, ловишь по голосу состояние и щелкаешь. А как отбирать? Можно не отбирать. Один кадр…
– Давайте-ка посмотрим. – Это Ильницкий пришел проверить, как лежит каучуковый баллон, заведенный за глазное яблоко.
– Прилегла?
– Не очень. Пойдем поставим еще один…
С двумя баллонами в глазу я прожил долгую и счастливую жизнь полузрячего человека в тринадцатом глазном отделении московской городской больницы № 15. Жизнь равных перед болезнью людей разных возрастов и занятий, объединенных удачей попасть в руки прекрасных врачей. Я стоял в очереди на перевязку, поглядывая по-птичьи одним (когда со здорового сняли повязку) глазом на руки сестричек, ловких и уверенных, сидел в лазерной, где вместе с Саксоновой с недвижимой виртуозностью снайперов «пришивали» сетчатку недавняя ученица Елены Олимпиевны, а теперь блестящий врач – суровая Надя Гурьева и приветливая Оля Крупчатникова, робел перед академиком Нестеровым, который привел Саксонову в пятнадцатую, и коротал время в вечерних беседах с моей любимой заведующей отделением Аллой Ивановной Олейник, обладающей не только прекрасными руками хирурга, замечательным сыном и талантливым реаниматологом Никитой, но и редким даром любить больных и врачей…
А повязку все не снимали. Как буду видеть вторым глазом, я не знал, но то, что дальше мне надлежит держаться за Елену Олимпиевну, понимал отчетливо. Она стала необходимой уже не как офтальмолог, лечащий глаза, а как доктор, врачующий душу, не дающий ей покрыться коростой цинизма и неучастия. Это дело требует усилий. Саксоновой усилия не нужны, она устроена иначе.
– Вы знаете, они какие-то уроды! – с восторгом говорил мне главный врач Олег Михайлович Филатов (чьим именем сегодня названа 15-я больница) об, увы, уходящем (дай Бог ошибиться) типе докторов, к которым принадлежат Саксонова и те, с кем она работала. – В наших условиях так отдавать себя больным…
Слово «уроды» меня не покоробило. Шофер «студебекера» из моего детства дядя Вася Цыганков, крутивший роман с продавщицей из булочной, полячкой Басей (по кличке Анаконда), снимавшейся за свою красоту («вроду», почти уроду) на студии Довженко, если надо было изобразить графиню без слов, говаривал:
– Ты не урод, Юра, и это тебя не украшает!
Может быть, любя, он надеялся, что этот оксюморон защитит меня от банальности…
Результат. Повязку сняли не так, как в старом фильме, где герою долго разбинтовывали голову, а потом он смутно увидел очертания Кремля (там, видимо, тоже была отслойка). Просто отлепили марлю, и Саксонова сказала: «Смотри!» Я открыл глаза и увидел Елену Олимпиевну в стереоизображении.
– Пошли проверим зрение.
В кабинете стояли Алла Ивановна Олейник, Ильницкий и любимая ученица Лялечки Надежда Гурьева.
Саксонова посадила меня перед таблицей, закрыла левый глаз и строго сказала:
– Читай!
– Н, К, И, Б, М, И, Ы, Б…
– Единица! Молодец!
Я оглянулся на них. Кто молодец? Они улыбались. Елена Олимпиевна нагнулась и поцеловала в макушку.
– Иди!
Я вышел и подумал: «Свет моих очей – по отношению к ней не метафора».