P.S. Прошло много времени. Я по-прежнему заезжал в «пятнашку» похвастаться правым глазом, который, впрочем, с годами стал проявлять самостоятельность. Елены Олимпиевны уже не было. Она работала до последнего своего дня и ушла, посоветовав мне сохранять верность лучшему в Москве офтальмологическому отделению. Тем более что туда пришел хирург с золотыми руками – Александр Герасимович Югай.
А я, поддавшись уговорам друзей, сделал плановую операцию в Нью-Йорке, в знаменитом госпитале у знаменитого врача. Глупость с возрастом не проходит. Историей этой операции я не буду вас утруждать. Сделал и сделал. Только искусственный американский хрусталик спустя четыре года (не срок!) вывалился внутрь глаза и он перестал видеть.
Алла Ивановна Олейник, к которой я приехал наутро в панике, сказала:
– Потерпите до утра. Александр Герасимович в отпуске под Москвой. Я думаю, он приедет и поможет вам.
Югай не спросил, есть ли у меня майка. Он повел меня в операционную и сделал сложнейшую и очень тонкую операцию пришивания хрусталика, не упрекнув ни меня, ни заокеанского профессора. Спустя две недели после того, как лицо стало узнаваемо, он пригласил меня в смотровую. Сначала глаз посмотрела Алла Ивановна, потом Надежда Валентиновна, потом к аппарату сел Югай. Он долго молча изучал свою работу, потом слегка хлопнул по столу и сказал:
– Стал по центру! Молодец!
Наверное, это восклицание относилось к хрусталику.
Действительно, молодец. Сам стал, как вы понимаете.
P.P.S. Этот текст написан двумя глазами.
Утро. Иван Андреевич Духин просыпается рано, поскольку в течение дня его ждут разнообразные дела и люди насквозь неодинаковые. Будучи благожелательным, он считает, что если к населению не приставать с расспросами, просьбами, рекомендациями и не засиживаться в гостях, когда чай или кофей выпит, то значительная часть встречаемых им людей (те, кто дружит с Иваном Андреевичем совершенно бескорыстно для него) производит терпимое впечатление. Уж сколько кровель он починил, сколько снега сбросил, сколько кресел перетянул за доброе слово, и никто на него не обиделся.
Облачившись в зеленый потрепанного вида бушлат, кожаную кепку с пуговкой, спасшую ему как-то на крыше голову, и галоши, он кормит семерых подобранных из сострадания ко всему живому кошек и одну собаку. Затем, кивнув жене Людмиле и дочери Алене, не заботясь о том, видят ли они его прощальный жест, выходит во двор.
Прежде по утрам он обязательно заглядывал в мастерскую, состоящую из чулана с верстаком (на котором мог и вздремнуть, если устал) и значительного количества водосточных труб, изготовленных им с большим изяществом и при полном соблюдении тангенса угла поворота. Но теперь, после героической кончины в неравной схватке с собаками приблудного одноглазого кота Нельсона, весом в двенадцать килограммов, заходить туда без надобности резона не видит. Разве что почистить старую латунную хоругвь, найденную на помойке, отреставрированную его слегка покалеченными руками и приготовленную для подарка отцу Николаю в церковь на Самокатную улицу близ завода «Кристалл».
Иван Андреевич – кровельщик и энциклопедист, автор многочисленных трудов и крупный специалист по истории колокольного дела в России, коллекционер и книгочей – направляется в свой подшефный музей имени Владимира Высоцкого, где черт-те как (не он) покрыли крышу, и теперь, если не сбросить снег, она протечет.
Иван Андреевич говорит весело, с иронией, никогда не повышает голоса и слегка окает, почему учительница литературы часто вызывала его к доске читать Горького по книжке, а он говорил наизусть, до того цепкая у него оказалась память. Но это было, когда он вернулся в Москву. А как он уехал из нее, Иван Андреевич не помнил.