Родные сказывали, что мама его служила в няньках в Измайлове, оттуда же забрали на фронт отца, однако, раненый и хромой, он вернулся в хутор Орлов, что под слободой Ровеньки (историю которой Иван Андреевич напишет спустя много лет) Острогожского уезда, Воронежской тогда, а нынче Белгородской области.
Там, у бабушки Екатерины Даниловны, привезенный из столицы Иван Андреевич узнал себя после рождения. Матери он с младенческих дней не видел никогда, и о том, что она есть, слышал сначала лишь от соседей, а когда подрос, удостоверился в точности, поскольку каждый год она присылала ему белую рубашку.
В перемещении Ивана Андреевича в Ровеньки решительную роль сыграл дед его Филипп Иванович Духин, унаследовавший способность к поступку от своего отца Духина Ивана Семеновича, георгиевского кавалера за геройство при Шипке. Сам же Филипп Иванович участвовал с другом своим Бутовым Василием Кузьмичом в Брусиловском прорыве, после бегали по вражеским тылам и опять воевали в армии, где могли отличиться орденами за взятие в плен австрийского офицера. Но вместо награды едва не угодили под трибунал, ввиду того что Василий Кузьмич, рядовой российской армии, дал в ухо офицеру. Пусть и австрийскому.
Этот австрийский офицер пожаловался русскому офицеру, что его ударил солдат. Когда Бутова и Духина вызвали для объяснения, почему они приложили руку к пленному, герои честно объяснили, что когда он сдавал оружие, то потянул пистолет дулом вперед, а положено рукоятью. И их отпустили с миром, поскольку австриец эту ошибку подтвердил.
К описываемому периоду жизнь Филиппа Ивановича клонилась к вечеру. Отправившись в слободу Ровеньки, он продал все, что нажил за жизнь и чем не пользовался – костюм из шерстяной ткани, и на вырученные деньги привез крохотного Ивана из Москвы в хутор на свою утеху и на успокоение хромого Андрея – отца нашего героя.
Они жили сельской жизнью, с упорством сопротивлялись достижениям, достигнутым страной за счет их голода и бедности. Иван поражался воле и выносливости своего отца – военного инвалида. Иной раз Андрей Филиппович Духин, несмотря на хромоту, тащил такую скирду наворованной травы, что впору было подумать, будто это воз, который тянут волы. Однако вола ни у них не было, ни у кого. Между тем, как изучил Иван Андреевич, прежде на сто дворов здесь приходилось «лошадей – 36, волов – 101, коров – 91, овец – 230, коз и кур не считали».
Счастливая жизнь Ивана Андреевича с отцом круто изменилась, после того как он, найдя запал от гранаты, попытался сделать из него ручку-«вставочку». Заправив гвоздь, он ударил по нему молотком, и со второго удара капсюль взорвался в руках. Гвоздь угодил в пах.
Иван Андреевич выскочил на двор, два раза обежал хату и упал, обливаясь кровью, в шоке. Бабка, копавшаяся в огороде, разбудила отца криком:
– Андрий, подывысь, что твой черт наробыв!
Отец облил раны керосином, чтобы остановить кровь, обмотал руки и бедро старыми кальсонами и, погрузив сына на двуколую тачку, повез на себе за семь километров в Лозовый, где водились врачи.
Сын, раненный по глупости своей, лежал в тележке. Перед больницей отец поставил двенадцатилетнего Ивана Андреевича на ноги и сказал:
– А ну, сцыкани!
Сын напрягся и пописал.
– Мочеиспускательный канал не поврежден, – сказал бывший солдат и сдал сына в больницу.
Больницу называли Фирсовской, по имени местного помещика – Георгия Андреевича Фирсова, который был членом правления острогожского отдела императорского Московского общества сельского хозяйства и был уважаем в крестьянских кругах. В Ровенской волости к нему должны были обращаться все помещики и крестьяне по «вопросам своей деятельности». При Георгии Андреевиче волость процветала, то есть была сыта. Одних пчелиных семей в ней было 24 тысячи благодаря изобретению в этих местах рамочных ульев.
Почетным президентом отдела стала ее Императорское Высочество Евгения Максимилиановна, принцесса Ольденбургская, имевшая в Воронежской губернии имение.
Георгий Андреевич Фирсов был депутатом Государственной думы первого и четвертого созывов, уважаемый в крестьянских кругах человек. Обо всем этом Иван Андреевич узнал много лет спустя, работая над историческими очерками в Публичной библиотеке. Тогда же, попав в Железноводск, он, по обыкновению обходя музеи, зашел в мемориальный дом художника Ярошенко («Всюду жизнь», «Кочегар» и др.), бывшего к тому же генералом и владельцем завода, где в портрете «неизвестного» узнал помещика Фирсова с усиками и в бабочке, фотографию которого отыскал в газетном зале (теперь сильно пострадавшем от пожара) Библиотеки Академии наук, что на Васильевском острове в Петербурге. Изучая «Губернские ведомости» конца XIX века, он, к слову, обнаружил, что власть обязательно печатала, кто и из каких деревень и городов призывался на службу, а если ранен или не дай бог убит, то где лечится или похоронен, что свидетельствовало, по мнению Ивана Андреевича, о большей, чем теперь, ответственности государства за судьбу человека, взятого им напрокат у его родных и близких.