Краеведы тогда поблагодарили Ивана Андреевича за атрибутирование, сказав, что его знаниями одним «неизвестным» стало меньше.
В больнице отец оставил Ивана, но раны долго не заживали, что удивляло отца и других фронтовиков, помнивших, что во время войны на этот процесс уходило не больше двух недель. Иван Андреевич лечился и наблюдал жизнь. Она была скучна. Прежде в Ровеньках бывали многолюдные ярмарки и выставки сельских производителей – с медалями за какой-нибудь невиданной красоты самовязаный платок или необыкновенную свинью, величиной с маневровый паровоз, – звонили колокола. По малолетству и необразованности Иван не представлял, что жизнь бывает иной, и про колокола не ведал. Это позже, став одним из крупнейших знатоков истории колокольного дела в России, он узнал, что в этой стране секли и пытали не только людей, но и колокола, вырывали им «уши» и «языки», ссылали и уничтожали, что по «просьбе трудящихся» в 30-м году по всей стране прекратили колокольный звон и последний раз звонили более восьмидесяти лет назад, когда старый издатель Сытин обратился к козлобородому Калинину с просьбой отзвонить последний раз пасхальную службу.
Иван Андреевич запомнит церковь с пустой звонницей и, повзрослев, наменяет сделанных им труб и флюгарок из найденного на помойке и приведенного им в божеский вид выброшенного добра на колокола, чтобы подарить их Ровеньковскому храму с одним условием – повесить их на колокольне со стороны родного хутора, чтобы бабушка его и отец могли их слышать. Местный поп о. Маркиан Костюк выполнит условие, напишет письмо: «… молитвенно буду поминать Вас о здравии и многолетии за Ваш чистосердечный вклад в храм Ваших предков», скрепит печатью, на которой значится: «исполнительный орган Троицкой церкви», и при отделении Украины уедет туда, забрав два из четырех колоколов XIX века. Иван Андреевич, однако, не обидится, поскольку и там, за призрачной границей, они звонят людям.
День. Сбросив снег с музея Высоцкого, он отправляется в театр «Современник», где долгое время служил рабочим, чтобы отремонтировать крышу, которую нанятые администрацией халтурщики кое-где посадили на гвозди. Шляпки проржавели и теперь пропускают воду, опасную для сценического искусства. Проходя мимо помойки, он находит там два венских стула дореволюционной фабрики «Тонет» и жестяную банку от детских кремлевских подарков, с ракетами и Дворцом съездов на разных сторонах…
…К Новому году руки стали заживать, и отец решился на шаг, который дался ему не просто. Сын был способен к наукам, в школу ходил с пяти лет и быстро обучился всему, что знал учитель, один на всех разновозрастных учеников.
– Поедешь в Москву к матери, нечего здесь волам хвосты крутить.
Ефросиния Васильевна к этому времени ушла от хозяев и обрела социальный статус, работая уборщицей в 635-й школе на улице Москвина. Иван Андреевич поступил в шестой класс и поселился в глухом школьном подвале между котельной и насосом. В помещении не было ни кухни, ни туалета, но зато была раковина – и еще четыре человека. Иван Андреевич не роптал, поскольку думал, что в Москве, ввиду чрезвычайности населения, все так живут, и учился хорошо.
Отец же загрустил от отсутствия сына, тем более что по двору бегал мачехин ребенок, почти одногодок Ивана. От этой грусти он задумал наложить на себя руки. Сумрачное поведение его заметил сосед – дядька Панько, который и спас Ивана Андреевича от сиротства, маханув косой по веревке, на которой в сарае повесился Андрей Филиппович.
– Сядешь на поезд и съездишь к нему, – сказал дядька Панько, и отец стал ездить в Москву два раза в год, пока не состарился, и два раза (сажать картошку и выкапывать ее) ездил в Ровеньки Иван Андреевич, до самой смерти отца, когда тот, не желая быть обузой близким и утратив от болезней вкус к жизни, которую прежде любил и даже играл на цимбалах, на восемьдесят девятом году жизни зарубил себя топором. Дядьки Панько к тому времени уже не было…