Шинель может быть без погон, без петличек, но она большая, потому что она выросла из души. Павел Петрович ее меряет на Акакия Акакиевича, и она даже маловата ему вначале. Он продолжает ее обшивать, этакими кругами, и она поднимается, вырастая в Шуховскую башню. И оттуда человек смотрит сверху. И потом все начинает двигаться вокруг него. Вокруг него – шинелишки, ладные, в позументах, с кантом, бобровыми воротниками, дразнят, укоряют, смеются. Без голов.
Шинель стоит громадная, гордая (хоть воротничок-то из кошки, скорее всего, дрянной). Но под градом этих насмешек и презрения она сламывается, проседает, как сугроб.
И вдруг кто-то говорит (некий голос, предположим): «…но он ведь человек, он брат ваш…» И шинель снова обретает осанку. Каркас поднимается, расправляется.
Текст отделяется от действия, от героя – мощная, самостоятельная энергия. Шинель он строит из собственных кирпичиков, своих потерь, пожертвований, унижений, собирает из себя. Его шинель не может быть примерена ни на кого.
Воровство – это не попытка присвоить чужое, а терроризм, в широком смысле, стремление разрушить существование, в котором тебе нет места. И крушение шинели – акт терроризма. Утверждение отсутствия. И тогда как воры могут забрать у него шинель? Они входят в шинель и вытаскивают его: вот голова есть, а потом головы нет! Они его сдергивают, и как только этот храм лишается человека, с него опадает все, чем он был обшит, все усилия, и остается голый каркас.
Огромный, пустой, как клетка. И в этой клетке – маленький человек, лишенный этого храма, этой шинели. Он выходит из этой клетки, бродит среди других шинелей. Может быть, это его попытка войти в общество, попытка потерять лицо, он хочет быть как все. Но судьба обрушивает эту идею. Храм мстит ему за то, что он этого хочет.
И он умирает.
Его хоронят: открывают гроб – в гробу его нет.
Мундиры, шинели – все без голов, словно портновские манекены, – собираются и начинают говорить о нем.
Вдруг он появляется в этой клетке, начинает летать и пролетает сквозь клетку на волю. И когда он парит над ними, когда они начинают думать, чувствовать – из этих мундиров высовываются головы.
Сострадание проявляет в них человека.
Если храм может войти в меня, то и я могу войти в храм. Когда дух Акакия появляется, в голом каркасе возникает свет. И они прячут головы. Только один человек стоит: он брат ваш…
Шинель, лишенная Акакия, опадает, сваливается, складывается, как кринолин на кольцах, опускается, и тогда он в сюртучке, крохотный такой человечек, совсем осторожно вступает внутрь опавшего на сцену остова шинели.
Конструкция вырастает, распрямляется и вместе с парящим в ней Башмачкиным со свистом, как ракета, уходит наверх.
На сцене остается круг ослепительного света, идущего из основания шинели. Ракетный грохот продолжается. Освещенное пятно ползет по сцене, и те, на кого оно падает, роняют одежды-различия и обретают отличающие их друг от друга лица. И узнают в себе людей.
Звук от улетающей шинели страшный. Световой круг от унесшейся в небо шинели идет по темному зрительному залу и останавливается. Среди зрителей в чистом свете встает девушка и начинает обнажаться. Свет гаснет. Тишина.
…И дрогнула земля, и рухнул мир, и смрадные тучи пыли и гари поднялись к небу, и кто стоял – лег, а кто лежал – тот остался лежать, и кто говорил – замолчал;
и дети сущие, и бывшие дети, и будущие осиротили землю, оставив ее без своих потомков, и земля приняла их;
и кто строил жилища из песка и воды – строил могилы себе и другим и называл их городами, и пали те города, как ложь перед Словом испытанным, и невиновные во лжи смешались с теми, кто не чувствовал вины, как вживи было, и тысячи тысяч осиротели сердцем от гибели тысяч и тысяч;
и померк свет, и бродили в огне кострищ и пожарищ люди, и искали себя меж спасшихся от беды и не находили;
и сдвинулось все и смешалось, и только памятники вечно живым мертвецам незыблемые стояли среди омертвевших живых, которые просили не хлеба, но гроба, а им протягивали хлеб;
и многие из многих мест пришли развести руками горе, и руки их не знали усталости, и иные ворами пришли, и были они нелюди.
И все там было:
и искали живые близких своих среди погребенных под прахом, и, найдя, успокаивались тихо, и было это страшнее крика;
и ходили по измученной древней земле и спрашивали: за что?
И я спросить хочу:
в чем провинилась восьмидесятилетняя крестьянка Азни Мкртычян, что, дав погибнуть дочери ее, и сыну, и невестке, и трем внукам, Ты так жестоко наказал ее, оставив живой на этой земле?
Прости ее, Господи! Прости ее.
Мюнхен-72
Один из этих вышел на балкон в маске. Тогда мне показалось, что на голове у него чулок, завязанный сверху пучком, грубый чулок с прорезями для глаз. Они прятали лица. Им была еще дорога́ собственная жизнь, и это оставляло надежду на торг, а иногда и на спасение случайно ставших разменной монетой людей.