Вы помните, как Акакий Акакиевич собирал деньги на свою шинель? Со всякого рубля откладывал по грошу в небольшой ящичек. Так работает и Юрий Борисович: каждый год прибавляет что-то к уже сделанному. Он тоже переписчик. И в результате будет великая вещь. Уже великая – я видел двадцать с лишним минут картины, и они меня потрясли.
Иногда я задумываюсь о том, что такое успешная жизнь. Нет примеров для подражания, ибо подражание лишает человека выбора неверного, а значит, нехоженого пути. И к тому же нельзя прожить повторимое неповторимому. А задуман человек именно так. Но знания обогащают. Значит, они важны.
Наверное, и во мне Акакий Акакиевич уместился в полной мере. Да, собственно говоря, подобный тип присутствует, наверное, в каждом из нас, как та самая икра. Только когда мы вылупливаемся из нее, то, случается, теряем внутреннюю память. И заболеваем высокомерием и спесью.
Брат ли нам Акакий Акакиевич в наше жестокое время?
И содрогнемся ли мы над трагедией какого-нибудь Башмачкина, как тот молодой человек у Гоголя, который, услышав мольбу о жалости, «вдруг остановился, как будто пронзенный»? Если содрогнемся, то ненадолго. У нас другой порог содрогания – магия больших цифр, больших несчастий, увы, действует.
Совершенная техника превращает в пользователей тех, кого еще вчера можно было звать собеседниками. Личный контакт, при котором только и возможно сострадание, скоро будет лакомым и редким блюдом, на манер какой-нибудь заграничной спаржи.
В обществе разливается какая-то тоска по величию. А настоящее величие – это то, что Гоголь увидел Акакия Акакиевича Башмачкина.
Соображения по поводу возможного решения спектакля. Черновик. Башмачкин пишет разные буквы: кириллицу, японские, арабские. Ему доставляет удовольствие слово, воплощенное в форму. Искусство каллиграфии.
И весь его диалог – диалог со словом.
Буквы надо писать по воде. А сверху – под углом сорок пять градусов – зеркало. Вот он приходит примеривать, и нормально, что у портного есть зеркало. А потом портной со сцены сходит, и остается только зеркало. Пустое. Перед зеркалом лоток: он пишет эти буквы, потом вода пускается в лоток, и буквы погибают. В зеркале видно, как они размываются. Он следующий ряд пишет, они опять размываются. И потом третий какой-то ряд, уже быстрее… Он пишет одно слово: «время», на всех языках – «время»… Пишет, пишет, морщится: смыло… Он опять пишет: «время».
Он как бы повторяет текст, потому что время – главное. В углу – гигантский наклонный стол, на столе – огромные листы бумаги. Он возвращается к столу, ползает по бумаге, пишет, сползает, клонится, ложится, сползает уже в зал. Бумаг много – прошения, свидетельства – знаки. Заглавия бумаг, которые обозначают жизнь…
Он все время пишет, у него синдром писания, работы.
Акакий совершенно не унижен своей жизнью. Как он может быть униженным, если у него есть чувство? Он обделен любовью. Но сам он – любит. Любит слова. Эта любовь вполне религиозная. Все в религии любят слова. То есть любовь Башмачкина вполне укладывается в религиозную догму. Его любовь – слова. Христос решил само слово как задачу.
…Я – как мельничное колесо, вода течет, я кручусь.
Все возникает из воды, в том числе и город. Можно свернуть в рулон задник декорации и поместить его в длинный короб с водой, чтобы он раскручивался из воды. И когда этот задник с написанным на нем Петербургом вытаскиваешь вверх, по вырастающему на глазах городу течет вода, с него льет, капает.
Сверху на мокрую декорацию выдуваем белые перинные перья, которые прилепляются к мокрому заднику. Пока идет действие, декорация подсыхает, перья начинают опадать. Одно падает, крутясь, другое, третье… Снег пошел.
Старая его маленькая шинель должна его преследовать, должна ходить за ним. Он, как собаку, выставляет ее за дверь… Захлопывает дверь. Стук, он открывает – входит старая шинель.
Это бывшая жизнь, прошлая вера, языческие боги. Он из нее вышел, и теперь она ходит за ним. Он отвергает ее и возвращается к ней, потому что расставание сложно… И потому еще, что новая шинель требует усилия и подвига. Подвига почти в религиозном смысле.
Со всем, что ты построил, ты вступаешь в отношения. И отношения с шинелью тоже могут иметь свой путь.
Легко представить, как он вырастает в этой шинели. Огромный конус, и наверху – где воротник – голова маленького, но все-таки человека.
Когда он входит в него, мир преображается. Теперь мир лежит внизу, а он возвышается над ним. Акакия поднимают туда на лонже – к вершине шинели. И вот он уже наверху, в храме. Шинель – живая. С каждым стежком портного она вырастает. Вся шинель из кусков, как любая жизнь, как мир…
Он их собирает. Каждый взнос – лоскут на строительство.
Павел Петрович шьет не воздух.