– Мы уже все, что потребовалось, написали… не надо раздувать… частный случай не должен омрачить… Олимпиада складывается для нас удачно… в стремительном адажио… но ты давай… нам штыки нужны… – сказал мой завотделом. – Международное положение… ты не все знаешь… в ЦК есть мнение… главное – не спровоцировать… не подвергай газету… напиши о досуге чемпионов… ты ведь в группе поддержки… пленку мы отправим в Москву, но пока она дойдет… через два дня это будет неинтересно…
После разговора я вдруг в момент понял, что страстно хочу «домой» – на крышу к югославам, на воздух, где ощущал себя уместным и необязательным. Бомжом, как я надеялся.
У бомжа нет прописки, черты оседлости, лагеря добра или зла, или концлагеря, или хора одобрения (возмущения)… Он свободен, потому что у него есть неотъемлемая собственность, которую нельзя перекупить, украсть или национализировать на пользу нашего совершенно очаровательного государства. Его собственность – воздух. Никто не может вдохнуть его воздух, даже лишив бомжа жизни.
Теперь – лингвистическое отступление. В привычное слово я хочу вставить (на минутку, потом уберу и употреблять не буду) букву «в», чтобы объяснить, что это слово означает для меня. Бомвж – без определенного места в жизни. Речь идет о месте, которое норовят определить тебе. Кто – неважно: президент, оппозиция, товарищи, общество, женщина. Отрицание этого самого определения и есть личная свобода. (В том числе.) Непривязанность. Достичь бомжественного состояния трудно, но намерения, которые проявляются в действии, важнее результата. Для того, кто действует, и намерения подразумеваются добрые, как помидор.
…Я опять лежу на крыше один и вспоминаю. Откуда у меня эта мудрая мысль? Ага! Ее выскажет завтра вечером в пивном зале «Хофбраухаус» великий сердечный хирург, мой друг Вячеслав Иванович Францев. Я напомню ее вам, когда придет этот вечер. До него надо дожить.
Доживут не все.
Несогласованность действий, отсутствие опыта, стратегии, тактики, непрофессиональные снайперы, элементарные ошибки при подсчете боевиков (спросили бы телеоператора или меня, снимавших из застекленного подъезда югославского дома погрузку в автобус террористов и заложников). На аэродроме, куда вертолет привезет захватчиков и жертв для якобы посадки в самолет, освещенный несколькими прожекторами, стрелков окажется меньше, чем боевиков, они будут неточны, их действия нескоординированны. Выстрелы спровоцируют подрыв «Черным сентябрем» вертолета и расстрел всех израильтян.
Создается впечатление, что этот знак великой трагедии будущего мировое сообщество воспримет как дурной сон, о котором хочется и хорошо бы забыть, чтобы не портить праздник, как частный инцидент, о котором «через два дня забудут».
…И забыли.
Напоминаю. Взрывы самолетов, автобусов, дискотек, Буденновск, мадридские поезда, Дубровка, лондонское метро, Беслан, манхэттенские близнецы рождены в Мюнхене в 72-м году. Мировые лидеры решали, как уладить дело, не потеряв значительности. Как важный человек, бегущий за шляпой, сдутой порывом ветра, сохраняет достоинство и не замечает, что шляпу сдуло вместе с головой.
…И вот они совещаются. Обсуждают. Стараются. Сами не умеют. Других не пускают. Те, возможно, не умеют тоже. Хоть бы скорее все закончилось! Не готовы, растеряны, беспомощны.
Убиты!
Убиты другие.
Все! Вертолет прилетел. Автобус уехал. Вертолет улетел. Моя «командировка» на место трагедии закончилась. Иду в «советский дом». На улицах Олимпийской деревни никого нет. Свет погашен. У подъезда – немецкая охрана. Фальшивый пропуск работает. В телевизоре спортсмены смотрят печальные новости. Тренеры их загоняют спать, но они не уходят.
Опасаясь, что после трагической развязки пропускной режим будет ужесточен и меня с фальшивым «аусвайсом» не пустят в Олимпийскую деревню, я остаюсь ночевать в штабном номере. К тому же здесь мои проявочные бачки. Утром, проявив вчерашние пленки, я вышел из темной ванной в трусах и босиком и увидел высокую молодую женщину, приглашенную в Мюнхен романсами поддержать боевой дух спортсменов, в черном длинном, до пола, вечернем платье.
– Ну как?
Я опешил.
– Во-первых, красиво.
– На голое тело! – сказала певица. – Так и носить? – Она внимательно и нестрого посмотрела на меня.
Я кивнул. И всё. Тогда я был верен измене. Она вышла в соседнюю комнату. Сквозь открытую дверь я услышал звук молнии, потом ее низкий голос:
– Кстати, чем вчера там все кончилось?
Она спросила это так, словно ушла после первого акта «Ромео и Джульетты», а сюжет ее все-таки заинтересовал.
– Все погибли.
– Надо же… Пора домой.
В этот день Игры прервутся. Будет объявлен траур, и на печальную церемонию придут спортсмены всех стран. Кроме нашей – Советского Союза. Так решила Москва.