Полевой аэродром под Кёнигсбергом. Летчик, весело подначивая, подсаживает капитана с розами в кабину.
– Рули. А то завянут.
Штурмовик через пол-Европы летит в Вену. Там капитан встречает сержанта Таню – одного из лучших переводчиков советской группы войск. (Ту самую, из первого эпизода.) Вручает ей цветы и просит руки.
Самолет летит обратно в Кёнигсберг. Пилот спрашивает капитана:
– Ну как?
– Надо еще повоевать.
– Война окончилась.
– Не для всех, – говорит капитан.
Эпизод третий. 9 Мая, лет тридцать пять прошло после войны. Вечер в Институте инженеров транспорта. Выступают космонавт, прославленный путешественник, народный артист и в конце, для зачета, московский журналист, бывший разведчик.
Он понимает, что студенты устали, да и о чем им теперь рассказывать? Он выходит на сцену, чтобы поблагодарить за приглашение и уйти, и вдруг узнаёт этот зал. Здесь был госпиталь. Вон там, у окна, стояла его койка, а рядом лежал онемевший от контузии татарин, который во время демонстрации фильма «Фронт» закричал.
В зале встает пожилой человек. Проректор.
– А это не ты ли тот шустрый разведчик, который придумал привязать ножницы к двум палкам и обреза́ть в подставленный сачок водку, которую на бечевке поднимали на верхние этажи?
– Я.
Студенты провожают его домой и долго поют и выпивают с ним по маленькой в сквере под окнами квартиры, в которой каждый год в День Победы собирались фронтовые его друзья…
Эти эпизоды не из сценария. Это малая часть жизни прекрасного человека и журналиста Владимира Иллеша.
В год, когда его не стало, все живые в последний раз собрались в его квартире. Без Татьяны Сергеевны и без него.
– Володя ушел. Война закончилась, – сказал один из его друзей у могильного холма. – Для нас.
Воспетая поэтом станция Зима рождала в фантазиях образ ясный, чистый и снежный. В такие места лучше въезжать солнечным морозным утром, чтобы день впереди. Но за окном машины были сумерки и осень. На горизонте пылал газовый факел. Столб огня прожигал небо и темным хвостом своим уходил к невидимым звездам. Низкие тучи, освещенные бесполезным огнем, висели над сморщенной холмами землей.
Мокрая дорога разделилась, размножилась, безымянные асфальтовые ленты, пересекая друг друга, заплелись, предлагая выбор, хотя все они вели в одно место.
Одинокий знак пообещал бензоколонку, но вместо нее слева от асфальта в сумраке вынырнуло светящееся крестами кладбище. Путепровод вознес нас над могилами и плавно опустил у стоящей на обочине женщины.
– Где гостиница? – спросили мы ее.
Она посмотрела на нездешние номера и сказала с какой-то особенной, унылой интонацией:
– Да там… где горком. – Она махнула рукой и отвернулась. – Да-а, перекопано везде…
По застроенной темными одноэтажными домами, не освещенной вовсе улице медленно катился на грязных колесах огромный грузовик без огней. Мы попытались обогнать его, но он, затеяв мрачную игру, выехал на левую сторону дороги и загородил путь. Попытка объехать справа тоже не удалась. В медленном и тревожном танце мы добрались до перекрестка и остановились, не доехав до аккуратного официального дома, пойманного в сетку разрытых дорог, украшенных запретительными знаками.
Два парня в резиновых сапогах, щадяще трезвые, по субботним меркам, вынырнув из темноты, совершенно без мата сообщили, что гостиница «да там…», но мест все равно нет… Тут дверь отворилась, и из горкома вышел старик с бумажкой, которая предписывала нам ехать на ночлег в странноприимный дом гидролизного завода.
– Где завод? – спросили мы, чтобы узнать не адрес, а направление, и, пропустив мимо ушей универсальное «да там», внимательно проследили за рукой.
Рука указывала азимут, пролегающий через дома, пустыри и трубопровод.
– А ехать-то как?
– Километр шестьсот. И перед мостом направо.
– Через километр шестьсот перед мостом?
– Да, – сказал старик, – перед мостом. – И, как кукушка в часы, моментально скрылся в дверях горкомовского домика.
Меняя галсы и стараясь выдержать направление, мы доехали до улицы, по которой сам, без посторонней помощи шел человек в красивой зеленой кепке и с сумкой. Мы остановились, чтобы уточнить дорогу.
– Да вот так прямо и х-х-х… – Звук «х» повис в воздухе и угас, поскольку произноситель увидел в машине женщину. С трудом подобрав похожее по значению, но чтоб не без «х» слово – «ехай», путешественник порекомендовал двигаться до моста – метров тысяча шестьсот – и перед мостом непременно повернуть направо. Он указующе махнул рукой поперек дороги и ушел.
Проехав столь популярную в Зиме аглицкую милю, мы оказались у знакомого путепровода над кладбищем, но никакого поворота там не было. На обочине возникли трое мальчишек с черными от черемухи лицами. Один из них протянул ветку в дар.