– По этическим соображениям эти деньги, может, и нельзя взять, – сказал фотокор «Советского спорта» Юра Маргулис, – но прогулять их с коллегами можно.
И мы пошли.
Теперь – линия семьи.
Жена встретила меня на вокзале, дома был накрыт стол и созваны друзья. Я был подробен, говорлив и вежлив, как настоящий бомж.
Следующую Олимпиаду я счастливо провел на крыше (в переносном смысле), жил в редакции, у друзей, на вокзалах, в командировках.
Старался определить место сам. Тогда казалось, что преуспел.
Негативы из Мюнхена потерялись, записи стерлись, но я это видел. И снял.
Сын писателя-интернационалиста Белы Иллеша Володя жил в знаменитом доме на углу Камергерского и в первые дни войны в семнадцатилетнем возрасте отправился на фронт, как и его друзья по дому – дети знаменитых родителей, которым и в голову не приходило отговаривать сыновей.
Сева Багрицкий, Юра (Георгий) Малышкин, Эвальд Ильенков, Володя Иллеш воевали честно и отважно. Двое погибли, двое вернулись. И остались в мирное время достойными людьми.
Эвальд Ильенков – знаковое имя в отечественной философии (теперь – легенда). Он думал честно то, что думал. За что при жизни претерпел немало.
Владмимир Иллеш стал известным журналистом. Он путешествовал по стране, находя уникальных людей, и писал о них в журнале «Советский Союз», удивляя коллег своей способностью проникать в не доступные для них места. Тут мало быть бывшим разведчиком. Надо еще обладать таким, как у него, обаянием и внутренней свободой.
Знаменитый газетчик Ярослав Голованов рассказывал, какие интриги когда-то развернулись на пирсе в Мурманске за право попасть в первый пресс-рейс на научную подводную лодку «Северянка», переоборудованную из боевого корабля С-148 шестьсот тринадцатого проекта. На борт брали человек пять журналистов. Ну, «Правда», «Известия», «Красная звезда» – понятно: главная партийная, правительственная и армейская газеты. Все представители остальных изданий – претенденты на пару оставшихся мест. Интриговали страшно, чтобы оказаться в списке: выпивали с начальниками и подчиненными, дарили подарки, хвастались и обещали черт знает что.
Наконец в порту показалась «Северянка». Пресса замерла в ожидании. В надводном положении субмарина подходит к пирсу. И все видят, как из рубки поднимается на мостик капитан, который нежно обнимает за плечи… Володю Иллеша. Вся интрига полетела к черту. Оказалось, Иллеш договорился с вертолетчиками – устоять никто не мог, – и они его опустили на палубу подводной лодки еще в море. «Зачем? – удивлялся Ярослав Кириллович. – У него журнал выходит раз в месяц. А мы – в ежедневных газетах».
Из этого журнала Владимир Белаевич Иллеш ушел после партсобрания, на котором главному редактору, государственному поэту, Герою Социалистического Труда, обладателю всех премий и члену ЦК публично и прилюдно указал вектор движения, обозначить который в оригинале я не могу в связи с законом об ограничении употребления ненормативной лексики. И больше в журналистику он не вернулся никогда, а пошел к Марку Захарову и попросился в театр – хоть сторожем. Ему выделили каморку, которая сразу стала любимым клубом для ленкомовцев. Иллеш был блистательным рассказчиком, но порой ему приходилось прерываться, чтобы артисты не опоздали с выходом на сцену.
Я, как умею, перескажу (коротко и без стаканчика) три эпизода его военных историй.
Эпизод первый. Кончается война. В маленький прусский городок, покинутый немцами, входят разведчики. Лихой двадцатидвухлетний капитан после проверки улиц замечает, что в группе, расположившейся на отдых, нет военной переводчицы красавицы Татьяны, девушки благородного (чуть ли не графского) происхождения, сержанта, которой майоры подавали шинель и в которую он к тому же был влюблен.
Разведчики прочесывают городок, дворики, площади… Нет нигде. Капитан в отчаянии, последний раз обходит городок, поскольку надо двигаться дальше. Шляпный магазин. Витрины и двери выбиты. Капитан заглядывает внутрь. Перед зеркалом стоит девушка в шинели. Пилотка лежит на прилавке. Она примеряет шляпы. Все шляпы, которые есть в магазине. Потом надевает пилотку и, виновато улыбаясь капитану, выходит на улицу.
Эпизод второй. В чудом сохранившийся ботанический павильон разбомбленного в пыль Кёнигсберга входит советский офицер и на совершенном немецком языке спрашивает розы у испуганного служителя. Тот приносит и тщательно упаковывает.